Иван Катавасов - Коромысло Дьявола

— …В 40 лет, следует выглядеть не больше, чем на 20. И не наоборот, — не слишком последовательно наставлял Филипп Ирнеев свою Настю пока еще Заварзину, побывав в Барселоне обычными туристами вприглядку. — Потому тело и душа неразделимы с культурой речи, Настасья моя Ярославна.

Вон там, гляди, собор Саграда Фамилья… Эт-то верно. Но произносить знаменитое прозвище зодчего и зиждителя храма сего следует, ударяя на последнем слоге. Антонио Гауди-и-Корнет все-таки каталонец, родом из провинции Таррагона.

Так же и фамилию природного кастильца Пабло Пикассо должно акцентировать на слоге втором.

Ни тот ни другой, Настя, французами не были. Не верь тому, что слышишь от малограмотных в иностранных языках… Помниться, никакого идиотического дона Жуана офранцуженного в природе не существовало. Зато жил-был в прототипе дон Хуан Тенорио…

Ладненько. Оставим в покое филологицкие изыскания, изыски. После ими займемся…

Вот вскорости вернемся домой, пойдешь у меня в нашу школу выживания к сэнсэю Тендо. Как ни гляди, это круче, чем какой-нибудь тебе фитнесс-центр.

Забудь о расслабухе, Настена. Считай, детство и отрочество у тебя кончились этим летом.

У Ники ты тоже не забалуешься. Мне она обещала за тобой присмотреть…

— И шесть штук отслюнила. Стопудово… Могу ее теперь смело послать куда подальше…

— Вместе со мной?!

— С тобой? Никогда!!! Ты — мой единственный и любимый. Ради тебя я согласна терпеть в родственничках аж двух свекрух за раз. Свекор, хотелось бы верить, только один?

— Один, один, не беспокойся… И золовка только одна. Но, моя маленькая, запомни: самые близкие тебе люди — Ника и я. Слушаться будешь только меня и ее. Потому впору тебе внимать, вникать и проникать что к чему и почем…

Для инквизитора Филиппа настало время проникновенно наставить на пути истинные близкую ему юную женщину. Эмпатически и эпигностически, собеседуя и памятуя о том, что ей гораздо менее, нежели краткий век человеческий, предстоит пребывать в секулярах от мира сего.

— …Короче, Настя, резюмирую. Шесть тысяч евро в полном твоем распоряжении. Неважно от кого они, от меня или от Ники.

— Спасибочки. Век не забуду!

— Однако, Настя моя Ярославна, забудь о том, чтобы сию минуту очертя голову кинуться в медицинский колледж. Потому как в Штатах тебе покамест делать нечего. С английским наречием у тебя полный швах и крах.

С испанским у нас маленько полегче, не так плачевно… Сказывается твоя спецгимназия с романским уклоном. Можно было б тебя в Мадриде оставить, у тети Аниты, и на учебу куда-нибудь этой осенью пристроить…

Все ж таки… Расстаться сейчас с тобой я не в силах. Сама догадываешься почему…

— Ой, Фил! Я тоже тебя очень люблю. Ты прав, любимый. Будем пока вместе. Мне еще нужно многое узнать о тебе.

А то ты какой-то для меня сверхнатуральный. Нереальный, что ли?

Ты есть и одновременно тебя со мной рядом нет. Словно бы ты не ты, а герой моего романа, какой я давным-давно читаю и не хочу, боюсь, чтобы он чем-нибудь окончился нехорошим и печальным…

— Не боись, Настена, и верь мне, моя маленькая. Придет пора, все узнаешь, поймешь. По малой мере и вере хотя бы начальную часть того, что тебе следует познать в разбросе вероятностей бытия…

Обряд бракосочетания истово по-православному мы свершим по окончании Филиппова поста на следующий год по всем календарям. Может, накануне масленой недели… Поживем два-три месяца семейной жизнью молодоженов, так сказать… Весной уедешь в Филадельфию учиться английскому языку, а потом твоей медицине.

Но до будущего года, моя милая, ты у меня — сплошь образцовая и примерная невеста под целомудренным присмотром мною так досточтимых и любимых Агнессы Дмитриевны да Вероники Афанасьевны…

— Чтоб ты знал, милок! Я в тебя влюблена не на шутку, — этак Веронике Триконич захотелось затеять, завернуть разговор по душам с Филиппом Ирнеевым. За пивом с душистой турецкой сигареткой. По завершении текущего медосмотра и энзимной регулировки нежно, по-арматорски лелеемых ею рыцарского тела и плоти.

— Мой несчастный организм вас внимательно слушает, доктор Ника.

— Кроме шуточек, братец Фил! Я тебя люблю за то, что ты мне великодушно прощаешь бабскую гормональную дурь… Иногда истинно по-мужски. С надеждой, — знаю, вижу я твою пошлость, — как-нибудь во благовремении всласть мужественно потрахаться со мной, перепихнуться по-кобелиному…

Хотя чаще всего, — признаю и преклоняюсь, — ты, истинный апостолический рыцарь-инквизитор, без страха и упрека принимаешь бабью сучью сущность, исповедуешь, не только одну меня, грешную. И счастливо отпускаешь женственные плотские грехи мои…

Да будет вам ведомо, рыцарь Филипп! Ваши дарования старше моих скромных даров на несколько тысячелетий. Не говоря уж о вашем блестящем в историческом генезисе модус оператум генетического носителя харизмы. Ажник завидки берут девку сущеглупую княжеских кроатских кровей.

Короче и по-простому, ты для меня любимый старший брат, Филька. Братан, ежели обратиться к старому русскому диалектному словцу, нонче в жаргоне употребляемому…

Я по-хорошему твоей Настене завидую. Вот же где повезло девке-дуре!..

Эхма! Мне бы тебя, Филька, встретить в мои 17 лет… Годиков этак сто календарных тому назад…

— Думаешь, что-нибудь от этого изменилось в наших взаимоотношениях мужчины и женщины?

— Не-а. Это я так, на бабью сучность плачусь, жалюсь, исповедуюсь слезливо…

Каб ты знал, милок… Завидую я вам, мужам с трехчленным мужеством промеж ног. У вас, кобелей, интеллектуальные способности, их реализация почти не зависят от половой функции.

Между тем у несчастных женщин все наоборот. Диалектически, алогично и бесспорно.

Мало секса — бабы функционально тупеют, дуреют… Занадта много его — бабские мозги наглухо отказываются воспринимать и обрабатывать новую информацию.

Нет ума — пиши калека. Месячная кровь в башку как стукнет, мало никому не аукается.

Женский климакс и половая дисфункция равнозначны старческому мужскому маразму. Менопауза неукротимо вызывает умственные и душевные расстройства.

К примеру, очень многие секулярные женщины в климактерическом периоде начинают утрачивать способности к кулинарии. Прогрессирующее пренебрежение правилами приготовления съедобной и здоровой пищи есть явный признак надвигающегося старческого слабоумия.

В то же время многие убогие старухи в миру после 60 великовозрастных лет физиологически абсолютно не способны приготовить что-нибудь мало-мальски вкусное и питательное. Потому как мозгов уже не хватает…