Родриго Кортес - Часовщик

— Прямо сейчас? — поинтересовался тот, что посообразительней.

Агостино задумался. День вышел напряженным, и допрашивать этого мальчишку прямо сейчас, посреди ночи, не хотелось.

— Взять немедленно, — твердо кивнул Комиссар Трибунала, — а на допрос ко мне привести с утра.

Бруно добрался до усадьбы сеньора Франсиско к утру и с помощью дворецкого нашел гранда в бассейне с полусотней голых девиц. И тот, узнав, что Олафа арестовали за богохульство и колдовство, вытаращил глаза.

— Но это же не преступление! Кто его за эту чушь арестовал?

— Святая Инквизиция.

На лице благородного сеньора отразились самые противоречивые чувства. Его определенно задело самоуправство святых отцов, но и вступаться за рядового ремесленника, да еще из-за такой мелочи ему, гранду, не стоило — не так поймут.

— Ты иди, Бруно, иди, — все-таки выдавил он. — Мне как раз нужно организовать гимнасий, где прекрасные обнаженные юноши будут петь гимны восходящему солнцу… Думаю, серьезного ущерба твоему отцу не причинят… ну, всыплют два десятка плетей…

Бруно низко поклонился и отправился прочь. Он уже видел, что сеньор Франсиско не желает исполнять роль регулятора.

Томазо перечитал донесения агентуры и покачал головой. Австриец вел себя на редкость осторожно, словно был предупрежден о возможном покушении. А потому предпочитал находиться во дворце в центре Сарагосы, за тройным оцеплением из гвардейцев.

Исповедник просмотрел карту, вышел в центр и сразу понял, откуда следует попробовать. Вернулся в секретариат, выбрал мушкет с предусмотрительно отсоединенным прикладом, завернул его в коврик, переоделся мастеровым и вскоре уже отмыкал дверь храмовой башни. Поднялся по лестнице на самый верх, туда, где располагались куранты, и приоткрыл специальное оконце для освещения механизма. Площадь была видна как на ладони.

Томазо неторопливо собрал мушкет и осмотрел механизм. Это были совсем еще новые, модные куранты — с тонкой минутной стрелкой и «кукольным театром», показывающимся народу каждые три часа. И окошко, через которое выезжали куклы, было крайне удобно для стрельбы.

Он прилег, установил мушкет и отдался ожиданию, как учили, расслабленно и с удовольствием. Здесь было одно неудобство — колокол. Его звук отдавался от стен башни и бил по ушам столь резко, что Томазо едва выдерживал. И через двенадцать часов, когда колокол отзвонил четырежды, а куклы четырежды показались народу, Австриец вышел из дворца.

Снующий по площади народ восторженно закричал, и Томазо прижался к мушкету. Обзор был великолепен, однако расстояние от ступеней дворца до кареты составляло от силы два десятка шагов.

Австриец шагнул по ступеньке вниз и приветственно поднял руку. Народ взревел, Томазо уверенно взял гранда на мушку и чертыхнулся — Австрийца уже прикрывал собой огромный толстый гвардеец.

Австриец шагнул на следующую ступеньку, и его сразу же закрыло трепещущее под ветром знамя. Австриец спустился вниз, и его мгновенно окружила толпа офицеров.

Это не было проблемой: отсюда, сверху, Томазо вполне мог разнести ему череп, но офицеры невольно толкали главного претендента на престол, и, едва Томазо прицеливался, Австриец уже оказывался в другом месте. А потом Австриец быстро нырнул в изукрашенную золотом карету, и куранты, словно празднуя победу над Орденом, зазвенели так оглушительно, что Томазо бросил мушкет, изо всех сил зажимая уши, протиснулся меж вертящихся шестерен и побежал вниз по ступенькам башни. У Ордена оставался лишь один шанс устранить Австрийца — самый невероятный.

Мади аль-Мехмед догадался, что Олафа выкрали, когда попытался вернуть ему кошель с двадцатью честно заработанными мараведи. Посланный в мастерскую альгуасил вернулся ни с чем.

— Ни Олафа, ни его сына там нет, и, похоже, давно. Горн холодный.

Тогда судья отправил альгуасила к старейшинам, и выяснилось, что Олафа не видели и они — с того самого дня.

— Может, укрылся где? — предположил альгуасил. — Часовщики ему именно это советовали.

Мади лишь покачал головой. Он знал, в каком безденежье провел Олаф последние полгода; в таком положении двадцатью золотыми мараведи не бросаются. А деньги так и лежали в опечатанном архивном сундуке городского суда.

— Что, может, к инквизитору сходить? — сам предложил альгуасил. — Вдруг Олаф у них?

— Нет, — отрезал судья. — Не сейчас.

Мади понимал, что, если выяснится, что Олаф арестован святыми отцами, ему, как представителю закона, просто придется потребовать его выдачи, потому что ни богохульство, ни колдовство — сами по себе, в отсутствие доказанного вреда — по арагонским законам не являются преступлениями. А когда ему откажут, — а ему наверняка откажут, — судья будет обязан добиться выдачи силой — восемью своими альгуасилами против двенадцати закаленных в боях доминиканцев.

В такой ситуации, чтобы добиться перевеса, ему придется затребовать помощи города, а это означало крупный конфликт с Церковью Христовой. Втягивать город в столь сомнительную «игру в закон» Мади не желал. Он уже знал, чем это закончилось в Неаполе.

— Но и попускать беззаконие нельзя… — вслух подумал он.

Судья понимал, что в отсутствие Марко Саласара Трибунал ничего серьезного предъявить Олафу не сможет, и это означало, что они станут искать новых свидетелей.

«И кто может заинтересовать Трибунал?» На месте Комиссара Инквизиции судья первым делом допросил бы приемного сына Олафа. Тот мог что-то сболтнуть просто по молодости и глупости. А значит, именно его Трибуналу отдавать и нельзя.

— Найди-ка мне Бруно, — распорядился он, — и приведи сюда.

Только что обыскавший и мастерскую, и дом Олафа, альгуасил растерянно моргнул.

— Давай-давай, — подтолкнул его к выходу Мади. — Рано или поздно Бруно вернется в дом. Ему спрятаться негде.

Бруно вернулся из усадьбы сеньора Франсиско к обеду. Подошел к дому и опешил: у входной двери стояли вооруженные люди — слева двое дюжих доминиканцев, а справа четверо альгуасилов сеньора судьи.

— Бруно, сын Олафа, — выступил вперед один из монахов, — ты вызван Святой Инквизицией для дачи показаний.

— Бруно, — тут же выступил вперед альгуасил, — городской судья предлагает тебе покровительство и защиту.

Враги переглянулись и снова уставились на Бруно.

— Ты не имеешь права отказаться, — предупредил доминиканец. — Таков указ короля.

— По конституциям фуэрос, ты имеешь право отказаться от дачи показаний на своего отца, — тут же возразил альгуасил, — а без утверждения кортесом указ короля недействителен.