Раиса Крапп - Ночь Веды

Но что это? Что?! Будто зовет кто Ивана. Зов этот с самого донышка души поднимается, будоражит такой мукой, как будто забыл Иван еще о чем-то, несравненно более важном. Бьется крик — ровно сама душа заходится от боли. Да зачем же это?! Уже не светло и не покойно Ивану, и боль оживает, и память из пут рвется.

Жемчужный свет вскипает. Взвихрились безмятежные потоки перламутра, перевились, смешались. Разрывая их, выходит из кипения Дева сияющая. Гневна и нетерпелива. Ланиты бледны, губы тонко сжаты, взгляд строго-взыскательный — на Ивана. Но как же она несказанно прекрасна холодной своей красотой! Дева Ивану длань свою тонкую нетерпеливо подает. И знает Иван — коснись он тонких перстов девичьих, и прикосновение это целительно будет: все уйдет, вся мука непонятная, боль, что душу и тело рвет… Только короткий ответный жест — и он соединится с ней во единое, память отпрянет, перестанет терзать… Память о важном, о главном, о чем он почему-то забыл…

Медлит Иван, и досадно Деве промедление его. Тонкие дуги бровей гневно сходятся, взгляд грозен делается, протянутая ладонь — требовательна.

…Иван знает — легко и сладостно будет ее пальцы изящные в свои руки взять, и смолкнет крик в душе. Он так долго шел за ней, догонял, вот она, наконец, рядом… Иван маленький шажок делает. Назад. И успевает увидеть, как лицо Девы растерянным делается… И открывает глаза.

Глава семнадцатая

опять сводит читателя со злыднем Ярином

С той ночи хворь Иванова переломилась — на поправку он пошел. Хоть и медленно, трудно, шажочками крохотными, но все дальше отступал Иван от того предела, из-за которого не возвращаются.

У Алены глаза сияли, сил стократно прибыло, будто крылья носили ее устали не знала. К омуту еще дважды бегала воды принести. Ни о чем боле не просила, знала — нельзя. Да и сама теперь твердо верила, что справится. Лишь слова благодарности сердечной в темную воду всякий раз роняла.

В Лебяжьем глухо говорили о тех, кто над Иваном злодейство учинил. Гадали вроде о виновнике, а с другой стороны — знали, виновника-то. Косо глядели сельчане на Ярина. Да не пойман — не вор. Ярин ничем не выдал причастности своей к злодейству.

В один из вечеров на игрища заявился. Недобрым молчанием его встретили. Он вроде и не замечал того — то словом кого зацепит, то девицу со смехом приобнимет. Тогда сказали ему:

— Весел ты больно, Ярин. Видно никакой печали на сердце не лежит.

— Верные слова, — рассмеялся Ярин. — Об чем мне печалиться?

— Недавно еще находил причины…

— Это об Алене что ль? Да куда она от меня денется? Пастух вот-вот ноги протянет, я и утешу.

— Выходит, горе ее так веселит тебя? А не ты ли поспособствовал этому горю?

— Не, не я, — усмехнулся Ярин. — Сам гадаю, кому эта голь перекатная занадобилась. Разве только какие разбойные люди из лесу забрели ненароком? Избенка на отшибе, можа, на легкую добычу надеялись, непутевые. А какой с пастуха прибыток? Вот и обиделись. А мне что? Не бывать бы счастью, да несчастье помогло. Бог не Микишка, все видит. Вон и Любица со мной согласная! — со смехом взял он девушку за косу.

Она отшатнулась от него, глядела с ужасом.

— Уходи-ка ты, Ярин, — глухо проговорил кто-то из парней.

— Верно, — поддержали голоса. — Не нравится нам радость твоя злая. Уходи. А не захочешь — подмогнем.

— Знаю я вашу помощь, — расхохотался Ярин, мало тронутый угрюмыми словами. — Я уж так как-нибудь, обойдусь. Любица, может и ты со мной? Я и тебя утешу.

Широкая спина заслонила девушку.

— Иди, Ярин, подобру-поздорову, не гневи Бога.

— Да пошел уж я. Доброе дело сделать хотел, но коль никому не нужно, так оно и мне без надобности.

Кое-кто дружков его пытать пробовал, да с них толку — то пьяны, то с похмелья. Разум пропит давно, а с ним и совесть. Такие на кого хошь покажут, да велика ли цена тем словам?

Только Алене гадать никакой нужды не было, она доподлинно знала, кто был в ту черную ночь в избушке Ивана, на ком вина лежит — ведовством своим вызнала.

Ничему невозможно случиться в тайне, всегда свидетель найдется. И хоть пред строгие очи суда не всякого представишь, но спросить всегда есть у кого, и ответ получить. Только надо уметь спросить. Вот и у того лиха свидетель сыскался. Да ни один: Ночь темная, Месяц ясный, Вода тихая, Ветер неугомон… Все сказали Алене, все показали. Знания своего она не выказывала — схоронила до поры в памяти своей. Не до злыдней Алене было. Правда, с Ярином вышло-таки словом перемолвиться. Други-то его Алены избегали. А с этим — вольно, невольно ли — а перекрещивались дорожки. Видно и вправду тесен им был мир.

Так вот, случилось это, когда Алена по нужде какой-то домой забежала и уже обратно торопилась. И в тесном проулке — едва разминешься — сошлась с Ярином лицом к лицу. Впрочем, он сейчас так мало мысли ее занимал, что прошла бы мимо и через миг о встрече забыла — не глянула даже на него. Ярину ее непонятное равнодушие столь удивительным показалось, что посторонился, дорогу дал. Алена мимо шла — в лице не дрогнуло ничего, как мимо камня. Несносно то Ярину стало, аж растерялся, сказал усмешливо, невпопад, первое что на ум взошло:

— Алена, будто сердишься на меня?

Алена шага не сдержала, головы не повернула. Бросила, как камешек с дороги мимоходом отпнула:

— Ты готовься пока, Ярин, — без угрозы, равнодушно.

Но содержалось в той обыденности столько твердая непреклонность, что Ярин забыл, куда шел. В проулке давно уж пусто стало, он все стоял, будто истукан деревянный. Дошло до него вмиг, что Алене все до последней мелочи про него известно, и что с рук ему еще ничего не сошло, что час спроса и ответа еще впереди. Открылось ему на миг короткий, что стоит он на узкой хлипкой жердочке, а под ним — бездна, как черный, бездонный зев. На один только миг Ярин в него заглянул, а забыть потом уже не мог. И днем, и среди ночи распахивался этот зев пред мысленным взором его, и стонала душа в смертной муке, волосы на голове шевелились. С той встречи запил опять Ярин, и никому невдомек было, что тщится он хмельным разум свой залить.

Алена же эту встречу с Ярином прочь от себя откинула, думать не думала. Еще не пришла пора думы свои омрачать. Знала — час еще придет, и ей он тоже тяжким будет. Хотя мести Алена не жаждала, только лишь ответа за содеянное зло.

Глава восемнадцатая

заканчивается накануне главного дня

День за днем катилось золото-огненное колесо по небесной горушке сначала вверх, вверх, потом тихохонько книзу. И каждый денек вставал верной преградой между Иваном и Смертью. И хоть был Иван еще тихим и слабым, да все увереннее шел назад по тому пути, которым еще недавно вела его прекрасная Дева в страну Смерти.