Владимир Колышкин - Атолл

   - Очень образно, - ответила Джулия. - Сразу видно, что вы писатель.

   - Начинающий, - скромно ответил Джон.

   Все великие дела начинаются с первого шага, сказал, кажется, Конфуций, - выказала свои познания Джулия и шагнула еще ближе к Джону.

   - Здесь пойла, ухрюкаться можно в зюзю, а вот "Периньона" нет, - сказал Мэтт, когда вернулся.

   С собой он принес бутылку "Гленливета", сказал, что это его любимый сорт виски. К концу вечера он изрядно назюзюкался, и, когда они втроем шли по темной улице, и нигде не было такси, Джон с ним изрядно намучался. Мэтт болтал всякую чушь, через несколько слов к месту, а чаще не к месту вставляя в свою речь русские выражения типа - mezhdu prochim, chudesno. Наверное, поэт считал это высшим шиком светского разговора. Это было тем забавнее, что в руке он нес бутылку вина, которую увел с вечеринки. Он нес эту бутылку довольно долго, надеясь, наверное, допить где-нибудь, а может, завтра опохмелиться. Потом, видя, как Джулия все больше прилипает к Джону, впал в депрессию и, широко размахнувшись, грохнул эту бутылку о кирпичный брандмауэр ближайшего дома.

   К счастью, они вышли на освещенную улицу и сразу поймали такси. После жертвоприношения Бахусу, Мэтт стал мало-помалу трезветь и настоял, чтобы отвезли сначала Джулию. Так и сделали.

   Джон вежливо распрощался с ней на пороге её дома. Чисто и благородно.

   Когда Джон вернулся в такси, Мэтью уже изрядно протрезвел.

   Он сказал: - Mezhdu prochim, как насчет пистона?

   Джон не понял на что тот намекает.

   - Я тут знаю одно chudesnoe местечко... - сказал Мэтт. - Две близняшки-очаровашки. Делают все, что ни попросишь.

   "Жаль, что не три сестры", - подумал Джон, к ним он бы обязательно поехал. Он недавно открыл для себя русского писателя Чехова, был от него в восторге, и все, что ассоциировалось с ним, интересовало Джона.

   Вообще-то, у него было соответствующее настроение, но он не знал, проверяет ли его Мэтт на стойкость, или это обычное предложение пьяного полуприятеля. На всякий случай Джон отказался.

   - Ну и зря, - сказал Мэтт. - Человек без пороков - это все равно, что аква дисцилят - невкусно и не полезно.

   Когда Джон оказался дома, к нему заполночь пришла жена механика, потому что её муж ушел в ночную смену. Они разыграли допрос в полицейском участке Венесуэлы. Жена механика надела на него наручники и изображала сеньору-полицейского в звании лейтенанта, а Джон исполнил роль нехорошего гринго.

   * * *

   На завтра они встретились в обычном открытом кафе. Девушка была в элегантном сером костюме с зеленым шелковым шарфом, словно только что сошла с обложки журнала "Вог". Джон сразу понял, что такой женщины у него никогда не было и больше не будет.

   Они говорили о том, о сем, прекрасно провели время, но Джона волновал один вопрос. Наконец он его задал Джулии:

   - Какую роль играет Мэтью в твоей жизни?

   - Никакую. Знакомый. В галереи Ваксмана встретились случайно. Я там присматривалась, нельзя ли выставить свои работы на продажу, и он там слонялся. Большой любитель живописи. Обещал помочь... А насчет каких-нибудь других связей ты не беспокойся. Он гей, и этим все сказано.

   - Как это гей? - удивился Джон. - Он мне предлагал поехать к девочкам.

   - Дешевый понт. Он всем так говорит, чтобы не думали - если поэт, значит гей.

   Он проводил её до дома. Это была Двадцать третья улица, залитый светом Вагнеровский мост, стальные ярусы которого тянулись через Гудзон к Нью-Джерси.

   - Широкий вид у тебя тут, - сказал Джон.

   - Ну, да, чертова окраина.

   - Ты одна живешь?

   - Нет. Снимаем квартиру на пару с подругой... Но, если ты захочешь, мы можем встретиться у тебя...

   Так у них и повелось. Если влюбленным надо было уединиться, они встречались у Джона. Их интимные отношения были полны обоюдной страсти. Но однажды Джон подумал, что вдруг Джулия остынет к нему и, выбрав подходящий момент, когда она была в особо нежных чувствах, сделал предложение.

   - Не вижу причин отказать тебе, - ответила Джулия. - Я согласна.

   Одним словом, они поженились. Под брачной присягой они поклялись друг другу быть верными в горе и радости, любить друг друга до конца жизни, пока смерть их не разлучит.

   Так Джулия вошла в его жизнь, наполнила её смыслом, как ветер вдруг наполняет обвислые паруса, и судно, встрепенувшись всеми своими рангоутами, напрягая такелаж, вспенивая носом волну, устремляется к новым горизонтам.

   Правда, у Джулии были свои представления о горизонтах, а именно - этажи универсальных магазинов и линии модных бутиков. Вот туда она и пыталась направить их совместный корабль. Она с легкостью тратила его деньги, заработанные им потом и унижением ущемленного писательского самолюбия. Сама Джулия находилась в творческом поиске. Она мнила себя художницей, для чего и приехала в Нью-Йорк, чтобы этот зверский город подтвердил её дерзновения.

   Однако величайший гадюшник мира - Нью-Йорк - не спешил возвести её хоть на какой-то пьедестал. И то сказать, несмотря на свои внешние данные, какими-нибудь талантами или хотя бы прилежанием Джулия не отличалась. Она поступила в Нью-Йоркский художественный университет Cooper Union, попала в класс к мэтру современного искусства Хансу Хааке и известному искусствоведу Дори Эштон, проучилась два семестра и была отчислена за катастрофическую неуспеваемость.

   Джон утешил её, сказав, что тоже не имеет мантии Лиги Плюща, зато имеет жизненный опыт и цепкий взгляд. Разумеется, он показал ей свой заветный журнал (трехлетней давности). В прекрасных глазах Джулии он прочел неподдельное уважение.

   Через месяц или около того Джулия намекнула, что берлога Джона ей не нравится и что пора обзавестись "уютным гнездышком". Поднатужившись (Джон устроился еще на одну работу), они сняли квартиру в том же районе, но в более престижном доме. Это была квартира с одной спальней, гостиной и изолированной столовой. То есть самый минимум. Но даже за этот минимум приходилось платить изрядные деньги.

   Оплатив первые счета по новой квартире, Джон понял, что надо устроиться на третью работу. Как-то он включил электробритву, да так и застыл с жужжащей машинкой в руке. Он увидел себя в коридорном зеркале и ужаснулся. Заросшие щетиной щеки ввалились, кожа стала дряблой, приобретя нехороший, серый оттенок. Глаза, как у загнанного зверя тускло блестели, и взгляд был невыразимо тоскливым. Кейн чуть не заплакал - так ему стало жалко себя, своей ускользающей молодости. Скоро тридцатник, а он по-прежнему НОЛЬ. Ничего не значащий ноль! Писатель, опубликовавший один рассказ. Ха-ха-ха!