Владислав Реймонт - Вампир

Было темно и холодно. Туман осел, но прямо в лицо хлестал косой мелкий и частый дождь, подхватываемый проносившимся в темноте ветром.

Их окружил непроницаемый мрак, когда они выходили на так называемые «ослиные луга», каких очень много на окраинах Лондона; они совершенно утонули в темной ночи, только издали, сквозь стеклянную сетку дождя, брезжили едва заметным кругом фонари.

Хотя дорога была посыпана песком, грязь все-таки хлюпала под ногами; они ускорили шаги, чтобы скорее дойти до улиц, уже просвечивавших сквозь темноту, как огромные, слабо освещенные окна; немая, мрачная пустота громадной площади навевала на них невольный страх.

Но улицы были так же угрюмы. В них царили сонная тишина воскресного вечера и уныние тяжелого, рабского завтрашнего дня. Дома стояли мертвой вереницей, мокрые, слепые и безнадежно скучные; ветер гудел по незримым крышам, иногда врывался в улицу, расплескивая черные блестящие лужи, а водосточные трубы беспрерывно звенели булькающим потоком стекавшей воды. Редкие тусклые фонари стояли как часовые, мертвые от усталости, и бросали круги желтоватого света на черный мокрый асфальт.

Нигде не было ни человека, ни фиакра, ни малейшего движения среди этого моря камней, в этой тиши сонного города, только надоедливо звучала бесконечная дробь дождя и отвратительный гнилой воздух покрывал их лица скользкой и липкой росой.

Наконец они добрались до станции и сели в первый же шедший в их сторону поезд.

В купе было пусто и почти темно, так как Джо задернул огонь; они сидели друг против друга в глубоком молчании, глядя в оконные стекла, но чуждые всему, что выплывало перед ними из ночной темноты.

Поезд летел как молния, гремя и озаряясь искрами; проносился по каким-то паркам; появлялись и исчезали, как призраки, обнаженные деревья, открывались черные пустыни пространства, мелькали щиты с рекламами, или же вдруг неожиданно появлялся какой-нибудь дом и, раньше чем его можно было разглядеть, проваливался во тьму. Поезд с криком пролетал туннели и, как змея, вползал на высокие насыпи, пыхтя, пенясь, купаясь в клубах белого пара, как дракон выдыхая каскады кровавых искр; останавливался на каких-то слепых и сонных станциях, выбрасывал людей на пустые площади, брал новых в каких-то местностях, которых во мраке нельзя было узнать, и продолжал путь, гремя и сверкая; наконец он стал уменьшать скорость, взбираясь на гигантские виадуки, раскинутые так высоко над домами, что внизу, среди склубившейся массы домов, залитых мраком, только линии улиц светились бесконечно длинными лентами, а кругом, вдали, насколько мог видеть человеческий глаз, вспыхивали затуманенные красные зарева чудовища-города.

— Скажи мне, кто эта мисс Дэзи? — спросил наконец Зенон после долгого нерешительного молчания, не глядя на спутника.

— Не знаю. Вернее, знаю столько же, сколько и все: приехала из Калькутты, — вот и все мои сведения.

— Странная женщина; не могу понять того впечатления, какое она на меня производит. И это часто наводит на меня страх.

— О да, в ней есть что-то мрачное, она вселяет магический ужас. Странная женщина, какое-то таинственное воплощение неизвестного, — тревожно шептал Джо.

— Я думал, что ты с ней знаком ближе: она ведь участвовала в сеансе.

— Но невольно... Я даже думаю, что она сама об этом не знает.

— Была и не знает? Ничего не понимаю.

— Магатма, когда мы разговаривали о спиритических сеансах мистера Смита, заметил, что он подозревает в Дэзи большую медиумическую силу. Он даже посоветовал внушить ей, чтобы она пришла на сеанс, почему я и согласился устроить у себя собрание.

— Ну, и пришла?

— Гм, я до сих пор не знаю, была ли это сама телесная Дэзи, или ее астральное существо.

— Но ведь я ее хорошо помню, а ты ее брал за руку, прикасался к ее глазам и лицу, — значит, была телесная.

— Помню, но помню также и то, что ты мне рассказывал, когда мы ехали на обед, — как ты ее встретил на лестнице сразу же после ухода с сеанса, в то самое время, когда все присутствующие видели ее спящей.

— Но ты же должен был ее разбудить и видеть, как она уходила?

— Немного спустя после твоего ухода она пришла к нам, мы ясно видели ее при полном свете люстры, я разговаривал с ней...

— А затем? — спрашивал Зенон, охваченный неожиданным мучительным страхом.

— Затем она запретила нам двигаться с места, свет сам собой погас, и она ушла.

— Нет, это тысячу раз невозможно! Сказка или сумасшествие! Я ее встретил в коридоре, она шла с противоположной стороны, и в то же самое время она якобы была среди вас! Была и здесь и там одновременно! А ведь я голову дам на отсечение, что я ее встретил, шел за ней, сошел вниз к швейцару. Значит, то, что вы видели там, было только галлюцинацией, обманом!

— Было таким же действительным фактом, как и твоя встреча с ней. И ты ее видел, и среди нас она была.

— Значит, она раздвоилась на две совершенно тождественные личности? Не насмехайся надо мной, не убеждай, ведь это противоречило бы всему, что мы знаем, и было бы кощунством против разума! — кричал раздраженно Зенон.

— Чему бы противоречило? Нашему знанию и разуму? А что же мы знаем? Ничего! Мы утонули в глупых, ничего не объясняющих фактах, за которые мы держимся, как за перила над бездной, не смея пошевелиться, не смея даже подумать, что можно броситься в бездну и не погибнуть, не пропасть, а, наоборот, там найти единственную правду — человеческую душу.

— Оставим этот разговор, я сегодня не могу спорить с тобой, я так утомлен и обессилен, что упал бы как камень сквозь экзотические туманности твоих гипотез. Я — человек, верящий исключительно действительности, доступной моим внешним чувствам.

— Есть только одна действительность — Душа. Все остальное — только тень, падающая от нее в бесконечность, привидение и самообман.

— Эхо учений Магатмы Гуру! — шепнул недружелюбно Зенон.

— Да, я его ученик и поклонник.

— Боже мой, никогда человек не может обойтись без наставников!

— Потому что человек должен иметь спасителей, если он не остается только чандалой, только зерном в той массе человеческой икры, из которой, может быть, только со временем вырастут священные цветы духа. Гуру спас меня, я вновь родился из его мудрости, я был слеп — и прозрел, я был лишь труп человеческий, а он меня вывел из мертвых на дышащие лотосом берега вечной, единой правды. И вот я весь принадлежу ему и со счастливым смирением и гордостью говорю тебе об этом.

— Пойдешь за ним? — спросил Зенон, с дрожью ожидая ответа.

— Да, я уже не оставлю его до того дня, в котором «стану и буду».

— И ты мог бы отречься от отечества и своих близких?