Говард Лавкрафт - Мифы Ктулху

Милт, я не хотел этого знания. Не хотел заходить так далеко. Такие вещи семнадцатилетки постигают не раньше, чем через много лет. Красота. Отчаяние. Смертность. Сострадание. Боль.

Так я стоял и смотрел на них снизу вверх, наблюдая, как морской бриз раздувает темно-фиолетовый бархатный плащ Ала Копполино и мерцает на серебряно-черном камзоле. И тут на плечо мне с размаху опустилась здоровенная, тяжелая, крепкая и жирная рука, и громкий, густой, пренеприятный голос с тягучим южным акцентом рявкнул:

— Эй, парень, у тебя в этот эллинг пропуска нет! И что тут эта лодка делает? Звать тебя как?

Я обернулся — и оказался лицом к лицу с прадедушкой всех южных толстошеих шерифов: с бульдожьей физиономией и челюстями под стать, загорелым докрасна, тучным, как свинья, и презлобным вдобавок.

— Сэр? — отозвался я. В те времена любой старшеклассник, разбуди его ночью, ответил бы так же, а в следующий миг мы оба обернулись к заливу, и я сказал: — Лодка, сэр?

А коп заорал:

— Да какого?..

Потому что ровным счетом ничего там не было. «Моя ладья» исчезла. Впереди расстилалась лишь мерцающая синяя гладь залива. Корабль не отошел подальше от берега и не обогнул пристань кругом — мы с полицейским обежали ее из конца в конец, — и к тому времени я собрался с духом и поднял глаза к небу.

Ничего. Вот разве что чайка. И облако. И самолет из Айдлвайлда. Кроме того, Сисси ведь говорила, что к звездам подниматься пока еще не умеет!

Нет, «Мою ладью» больше никто никогда не видел. Равно как и Сесилию Джексон, слетевшую с катушек девочку-вундеркинда. Ее мамаша заявилась в школу, меня вызвали в кабинет директора. Я рассказал выдуманную историю, которую собирался скормить копу: что ребята-де сказали, они обойдут на веслах вокруг пристани и вернутся, а я пошел посмотреть, все ли в порядке с машиной; вернулся — а их и нет. В силу какой-то непостижимой причины мне все еще казалось, что Сиссина мамаша — двойник Тетушки Джемаймы,[144] но нет: она оказалась тоненькой и миниатюрной и как две капли воды похожей на дочь; она заметно нервничала и сидела как на иголках. Хрупкая дама в тщательно отутюженном, чистеньком сером деловом костюме — совершенно учительском; в поношенных туфлях, блузке с белым жабо у шеи, в соломенной шляпке и в приличных белых перчатках. Думаю, Сисси знала, какой мне видится ее мать и какой я непроходимый болван, самый что ни на есть заурядный семнадцатилетний белый расист с либеральными взглядами, — поэтому-то и не взяла меня с собой.

Полицейский-то? Он пошел со мной к машине, и к тому времени, как я добрался до парковки — весь вспотевший, перепуганный до смерти…

Он тоже исчез. Растворился в воздухе.

Думаю, сама Сисси его и создала. Просто так, шутки ради.

Словом, Сисси так и не вернулась. Миссис Джексон была уверена: Алан Копполино, этот несовершеннолетний насильник, утащил ее дочь в какое-нибудь глухое место и там убил ее. Мне не удалось ее переубедить. Я пытался, изо всех сил пытался, но миссис Джексон мне не поверила.

Как выяснилось, никакой кузины Глориэтты никогда не существовало.

Алан? О, Алан вернулся. Но — не скоро. Очень, очень не скоро. Я его вчера повстречал, Милт, в бруклинском метро. Тощенький коротышка с оттопыренными ушами, все в той же спортивной рубашке и брюках, в которых он вышел из дому в то памятное воскресенье больше двадцати лет назад, с самой настоящей стрижкой 1950-х — сейчас такую никто уже и не носит. На него даже прохожие оглядывались.

Проблема в том, Милт, что ему по-прежнему семнадцать.

Нет, я точно знаю — никакой это не другой мальчишка. Он мне помахал, заулыбался от уха до уха — прямо-таки засиял от радости. А когда я вышел с ним вместе на его прежней остановке, он принялся расспрашивать меня про ребят из Центральной — как будто только неделя прошла или, может, один день. Я ему: да где тебя черти носили двадцать лет? А он молчит. Сказал лишь, что кое-что позабыл. Так что мы поднялись на пятый этаж в его старую квартиру — мы туда частенько после школы на пару часов заваливались, пока родители с работы не пришли. У него и ключ в кармане нашелся. Милт, там все было по-прежнему: газовый холодильник, незакрытые трубы под раковиной, летние чехлы для мебели, которыми никто давным-давно не пользуется, зимние шторы сняты, декоративная панель карниза занавешена; голый паркетный пол и старый линолеум на кухне. В ответ на все мои расспросы он только улыбался. Но меня он помнил: пару раз даже по имени назвал. Я говорю: «А как ты меня узнал?» — а он: «Узнал? Да ты ни капельки не изменился». Не изменился, господь милосердный. Я ему: «Слушай, Алан, а зачем ты вернулся?» А он усмехнулся — в точности как Сисси! — и говорит: «За "Некрономиконом" безумного араба Абдула Альхазреда, за чем же еще?» Но я-то видел: он совсем другую книгу с собой взял. Выбрал именно то, что ему нужно: все полки в книжном шкафу у себя в спальне обшарил. Стены там и по сей день были обклеены транспарантами колледжа. Кстати, теперь-то я знаю, что это за книга: ты еще в прошлом году из нее по-быстрому сценарий хотел сваять, для того парня, который Эдгара По экранизировал, да только я сказал тебе, там сплошь спецэффекты да анимация — экзотические острова, чужие миры, да одни костюмы монстров чего стоят, — ну да, да, Г. Ф. Лавкрафт, «Сомнамбулический поиск Неведомого Кадата». После того Ал ни слова больше не произнес. Просто спустился со мной к выходу, через все пять лестничных пролетов, прошел вдоль квартала к ближайшей станции метро, и, разумеется, когда я сбежал по ступеням вниз, его там уже не было.

Его квартира? Да ты ее не найдешь. Когда я бегом кинулся назад, дом — и тот исчез. Более того, Милт, — исчезла и улица; этот адрес больше не существует; там теперь новая автострада.

Потому я тебе и позвонил. Господь милосердный, я должен был хоть кому-нибудь рассказать! Небось сейчас эти двое психов странствуют меж звезд, держа курс на Ултар, и Ут-Наргай, и Дилат-Лин…

Но только они ни разу не психи. Все так и было — на самом деле.

А если они не психи, тогда кто такие мы с тобой? Слепцы?

Я тебе больше скажу, Милт: встреча с Алом напомнила мне кое-что. То, что однажды сказала Сисси — еще до истории с «Моей ладьей», но после того, как мы подружились достаточно близко и я набрался храбрости спросить, а что помогло ей выйти из больницы. Вообще-то я как-то иначе задал вопрос, и ответила она не этими словами, но смысл был в следующем: куда бы она ни попадала, рано или поздно ей встречался истекающий кровью человек с ранами на ладонях и ступнях и говорил: «Сисси, возвращайся, ты там нужна; Сисси, возвращайся, ты там нужна». А я по дурости возьми да и ляпни: а этот парень был черным или белым? Сисси обожгла меня яростным взглядом, развернулась и ушла. Что до израненных ладоней и ступней — далеко ходить не надо, дабы понять, что это значит для воспитанной на библейских текстах девочки-христианки. Меня другое занимает: а суждено ли ей повстречать Его снова — там, в вышине, среди звезд? Если дела пойдут совсем скверно для власти черных, или женского равноправия, или хотя бы для тех, кто пишет бредовые книжки, ну, не знаю, а не материализуется ли вдруг «Моя ладья» над Таймс-сквером, или Гарлемом, или Восточным Нью-Йорком, с эфиопской королевой-воительницей на борту, и сэром Фрэнсисом Дрейком Копполино, и одному Господу известно каким оружием, творением утраченной науки с Атлантиды? Я, например, не удивлюсь. Честное слово, не удивлюсь. Уповаю лишь на то, что Он — или Он в представлении Сисси — решит, что пока все о’кей, так что наша парочка сможет спокойно продолжать свое путешествие по всем этим местам из книги Ал Копполино. И я от души надеюсь, что книга эта — длинная.