Питер Страуб - Мистер Икс

– Как он выглядел? – спросил я.

В темноте он показался светлокожим мужчиной, ростом пять футов десять-одиннадцать дюймов и весом около ста шестидесяти фунтов. На нем была темно-синяя или черная куртка на молнии, темные брюки, на руках перчатки. Я принес фотографии в номер и заметил свое сходство с Говардом Данстэном. После похорон моей матери Рэчел Милтон посоветовала мне просмотреть фотографии, находящиеся в архиве Хью Ковентри, – не данстэновские, которые я только что заполучил, а другие. Я отправился в библиотеку и там узнал, что вскоре после посещения архива миссис Хэтч и моими тетками папка с фотографиями Хэтча исчезла.

Я решил, что мои тетушки могли взять папку Хэтча, чтобы получить в обмен на нее свои фотографии, и чуть позже обнаружил ее спрятанной в доме тети Нетти. Внешнее сходство молодого, как я полагал, Кордуэйнера Хэтча с Говардом Данстэном и мной заставило предположить, что я правильно определил личность Эдварда Райнхарта.

Я нанес визит миссис Хэтч; там поссорился с пьяным Стюартом. Когда я вернулся в гостиницу, то подумал о том, чтобы позвонить Эрлу Сойеру и поинтересоваться, не желает ли он взглянуть на кое-какие старые фотографии. Эрл мог бы обмолвиться о какой-то мелочи, которая привела бы меня к его хозяину. Номера телефона Сойера в телефонной книге я не нашел и битых полчаса бродил по переулкам в поисках его жилища, как вдруг заметил, что стою напротив брошенного дома. Я вспомнил, что ничего не пил с самого полудня, меня мучила жажда. Удивительно, но стоял я напротив дома Сойера. Я постучал. Сойер, увидев меня, отпрянул, но, после того как я сказал, зачем пришел, он охотно впустил меня.

Я сделал вид, будто не замечаю жуткого состояния его берлоги. Сойер сказал, что, конечно, в его доме творится черт-те что, но если он всю жизнь прожил вот так, то уж пару минут я в состоянии продержаться.

– Запомнили? – подчеркнул Мьюллен. – Если я всю жизнь прожил так, вы в состоянии пару минут продержаться.

– Почему это так важно? – спросил я.

– Потому что это настолько странно, что не может показаться ложью.

Я повторил фразу, и Мьюллен продолжил изложение легенды.

Сойер провел меня в загаженную гостиную. Очевидно, мое присутствие пробудило в хозяине эксцентричную, даже забавную учтивость, которая, на мой взгляд, граничила с истерией. Сойер спросил, что за фотографии я хотел ему показать. Я дал ему папку Данстэнов и попросил взглянуть на снимок молодого Говарда Данстэна. Что он и сделал, не проявив, однако, никаких признаков узнавания.

Затем я дал ему папку с фотографиями Хэтча. Сойер сразу проявил интерес к фотографиям отдельных личностей. Он вновь взглянул на снимок Говарда Данстэна и положил его рядом с фотографией Кордуэйнера Хэтча. Мне показалось, что он слегка ошеломлен. Я спросил, не найдется ли у него питьевой воды, и Сойер, сунув мне обе папки, отправился на кухню. Я пошел за ним следом, дабы убедиться в том, что мне нальют воды не из-под крана, а из бутылки и в чистый стакан.

Не заметив, что иду за ним, Сойер пнул ногой мусор, скопившийся перед холодильником. Я обратил внимание на висевшую над столом фотографию и подошел поближе. Как только я увидел, что Эрл Сойер сотворил с фотографией, я понял, что он – Кордуэйнер Хэтч.

Эрл Сойер резко развернулся и спросил, что я делаю. Я показал на мальчика в короне и с горящим сердцем и сказал:

– Это вы.

– И что с того? – ответил он. – Я перестал быть Кордуэйнером Хэтчем сто лет назад.

– Повторите, – приказал Мьюллен.

– «Я перестал быть Кордуэйнером Хэтчем сто лет назад».

– Тогда вы ему ответили: «Вы вернулись в Эджертон как Эдвард Райнхарт, и, знаете вы об этом или нет, я ваш сын». Теперь повторите и эту фразу.

Эрла Сойера не удивило мое заявление. Он кивнул, изучающе вглядываясь в меня с истеричным возбуждением, которое я приметил в нем еще на Бакстон-плейс. Он сказал:

– Похоже, так оно и есть, тут уж ничего не поделаешь… Я тебя всегда знать не желал.

Я начал пятиться из кухни, в тот момент мечтая лишь очутиться в своем номере и напиться чистой воды из чистого стакана. Сойер шагнул ко мне и сказал:

– Сейчас я тебе кое-что покажу. – Он открыл заднюю дверь. – За мной должок.

Следуя за ним, я вышел из дому в узкий, петляющий переулок.

Мьюллен отворил заднюю дверь и пригласил меня:

– Пойдемте, мистер Данстэн.

128

Капитан поднимался вверх по тесному переулку, повторяя его крутые повороты, устремляясь вперед с легкостью человека, хорошо знающего путь через эту сеть неожиданных перекрестков и кирпичных двориков.

– Знаете, как называется этот чертов коридор?

– Щетинная, – сказал я.

– А почему, знаете?

– Потому что узкая, наверное.

– Неплохое предположение.

Мьюллен предоставил мне гадать, прав я или нет, и свернул в переулок в два раза шире Щетинной. Неясный силуэт капитана сместился чуть в сторону и остановился – он ждал меня. Широкий переулок уходил вправо на двадцать футов и упирался в кирпичную стену. Здесь Щетинная заканчивалась: она не выходила – как я предполагал – на одну из улиц на границе Хэтчтауна, а упиралась в тупик между кирпичной стеной и покосившимся фасадом давно забытого литейного цеха. Взглянув на стену, я увидел надпись «Живодерня».

– Знаете, чем занимались живодеры?

Я не знал.

Капитан махнул рукой на здание, которое я принял за литейный цех. Его широкие двойные двери были со вставными стеклами и напоминали двери старой конюшни на Бакстон-плейс. Мьюллен налег плечом на одну половину дверей и сдвинул ее в сторону; все сооружение задрожало. Мы вошли в длинное просторное помещение, на покосившихся стенах которого тускло поблескивали крючья. В центре, ниже уровня плотно утоптанного земляного пола, располагался круг футов шести диаметром. Густой запах смерти ударил мне в ноздри, и я чихнул. Мьюллен подошел к яме.

– Сто лет назад по этому переулку сюда приводили старых лошадей. Двойные двери должны были им напоминать их родные конюшни.

– Так чем занимались живодеры? – спросил я.

– Почти всюду по стране живодеры резали отслуживших свой срок лошадей, а из их копыт варили клей. Некоторые сдирали шкуры и отправляли на сыромятни. Здесь же, в Эджертоне, обрезали хвосты и гривы и продавали их в мастерские по изготовлению париков и матрацев. Когда лошадь входила внутрь, бумеры – так их тогда называли – били им в лоб молотом. Лошадь падала, и человек, который назывался подъемщиком, поднимал ее с помощью вот этой штуковины. – Мьюллен показал на длинную, наполовину заржавевшую цепь, свешивающуюся с потолка. – Стригальщики состригали конский волос, и подъемщик подвешивал тушу на крюк. Когда приходило время, он вновь поднимал ее, заводил над ямой и опускал туда. А яма… В яму сбрасывались туши.