Владимир Кузнецов - Темные (сборник)

Охрана.

Ференц усмехнулся. Кто я? Червь. А вот охраняют же.

Многоголосье вспухло внезапно.

Был здесь и зычный Потеев голос, и визгливый Ясиного отца, и вплетающийся укором материн. Был и незнакомый голос – скрежещущий, хриплый.

Шелест одежды, шорох множества ног. Свет в узкой выемке стал густо-желтым.

Ференц сглотнул. Кому не известен свет Яркой службы? Поди поищи такого идиота. Наверное, слепец и тот…

Звякнул, отмыкаясь, засов.

– Выходи, тварь, – сказали Ференцу.

Ференц поднялся и, щурясь, вышел.

Мостыря стояла мрачным полукругом. С одного края – хмурая мать. С другого – скорбный Гортель. Тая. Клеом. Девчонка Омельда и Неры. Потей. Все-все. Будто никому не нужно в поле или на хозяйство. Сгорбленные, прижатые к земле светом, исходящим от высокой фигуры в центре.

Серые платья и порты. Белые рубахи. Синие платки.

– Говорил слово «свет», урод? – проскрежетала фигура.

– Да, – сказал Ференц.

Смотреть на фигуру было больно, но, если терпеть, сквозь свет постепенно проступало одеяние в складках и жестокое узкое лицо.

– И ты думаешь, ты сделал великое благо, землеед? Человек Яркой службы подступил к Ференцу так близко, что тому жаром обожгло брови и ноздри. Дышать стало трудно, а ноги сами подломились в коленях.

– Нет, господин Яркий.

Ференц скрючился перед фигурой.

– Урод ты и дурак. Иди за мной.

Мостыря расступилась перед светом.

Проплыло мимо Ференца насупленное лицо Потея, чье-то еще лицо. Его никто не тронул. Только мать прошипела:

– Чтоб ты сдох!

Но Ференц не сдох, хотя и едва не упал.

Слово засело где-то в животе, скручивая кишки. Искреннее, жгучее.

– Эй, – обернулся человек Яркой службы, – к девке кто проводит?

– Я, господин вы наш светлый, – оттолкнув Ференца, Потей Кривоногий юркнул вперед. – Сюда, светлый господин. Мы ее в ямник, в ямник…

– Я знаю куда, дурак, – лениво сообщил Яркий, – видно же, как слово светит. Замок ломать не хочется, свинья. И вообще… – Он замолчал, посчитав ненужным что-либо уточнять. Затем сказал остальным: – К площадке идите, убогие. Там ждите.

И двинулся через деревню.

Ясю заперли в овине за Потеевым домом. Свет бил из ямника на десять человеческих ростов, сквозь крышу.

Подходя, Ференц подумал, хорошо бы материно слово сработало. Он бы умер, и все.

– Твой бы свет свой, безмозглый, – сказал Яркий, останавливаясь у крышки, закрывающей лаз в ямник, – кому положено дарил. Утром и вечером. Теперь, извини, гаденыш, уже не подаришь.

– И пусть! – вскинул голову Ференц.

И опустил.

Потей заелозил ключом в замке крышки. Щелк-оборот-щелк!

Яркий заглянул вниз, в наполненную свечением яму.

– Жива еще, коза? Поднимайся.

Свет, более прозрачный, чем у человека Яркой службы, потянулся вверх вместе с Ясей.

– Ференц?

Ференц не увидел – почувствовал улыбку и улыбнулся в ответ.

– Яся…

– Молчать! – крикнул Яркий. – За мной.

Дом, колодец. Околица ощетинилась изгородью, солнце, шмели, головки иван-чая, поспевающие кружной дорогой деревенские.

Яся, как поймала Ференца за пальцы, так и не отпускала их весь короткий путь.

У поклонной площадки стояли лошади и трое подручных Яркой службы. Все трое светились, крепкие, уверенные, деловые.

– Я боюсь, – шепнула Яся.

Яркий отнял Ясину руку от Ференцевой и повел ее чуть дальше от площадки.

– Итак, беспросветная деревня Мостыря, – сказал Яркий, и деревенские, как один, повернули головы, – девушке Ясе сказали светлое слово, то, что предназначено вовсе не ей, а вашему правителю. Достойна ли девушка Яся светиться, как он? Обнимает ли она светом весь мир? Правильно ли ее свечение?

– Нет, господин наш светлый, – хором ответила Мостыря, кланяясь.

– Тогда, свиньи, смотрите и не отворачивайтесь.

Яркий зашел Ясе за спину и возложил руки на ее едва видные плечи.

Свет его загустел, темнея и превращаясь из желтого в черно-красный. Мгновение, другое – и свет Яси поплыл от него гнилыми струйками.

– Славьте службу! – крикнул Яркий.

Деревня бухнулась на колени.

– Служба Яркая наша защитница!

– Преграда тьме!

– Опора Артемоса!

За воплями тонкий вскрик Яси не был слышен.

Сжимая кулаки, Ференц увидел только, как она, почерневшая вдруг, обуглившаяся, осыпается пеплом к ногам Яркого. Была Яся – и нет. Ветерок потащил дымок через поле.

Мостыря умолкла.

– Теперь, – сказал в тишине, вытирая ладони, Яркий, – с этим… Иди сюда.

Он поманил к себе Ференца.

Одновременно задвигались подручные – двое поволокли железную цепь, третий согнулся под костылем и молотом.

Ференц встал перед Ярким.

– Нельзя так! – сказал он в свет. – Яся же ничего… это я… За что же?

– Ах, какие темные слова! – фыркнул Яркий. – Рот открой.

Ференц сжал зубы.

– Как хочешь, – качнул плечами Яркий.

Сбоку ухнул, высекая искры, молот. Подставленный костыль с кольцом цепи до половины вошел в землю. Еще удар – и шляпку костыля припорошило пеплом Яси.

– Готово, – буркнул один из подручных.

– Подержите этого, – указал Яркий.

Ференца схватили за руки и под равнодушными взглядами Мостыри запрокинули ему голову.

– Это первое, урод, – сказал Яркий и наложил ладонь ему на губы.

Жар проник в рот. Жар наполнил его, выжигая щеки, десны и язык. На языке что-то лопалось и стекало в нёбо.

Может, слова?

Ференц дергался и мычал, но свет был всюду, и держали его крепко.

– Милостива Яркая служба! – доносилось с площадки.

– Свет несет нам!

– Второе, – обернулся к деревенским Яркий, – этот парень будет посажен на цепь. Вот здесь. Дарите свет Артемосу, черными словами потчуете этого. Утром и вечером. И так пока не убьете. Но кормить! Отцу девчонки – два светлых слова. Матери парня, после смерти уже, – одно. Ясно, ублюдки?

– Ясно, господин светлый наш, – расплылся в улыбке Потей.

Клацнула цепь у Ференца на ноге.

Мостыря старалась убить Ференца едва ли не больше, чем одарить светом Мемеля Артемоса. Но он почему-то не умирал.

Слова впивались в тело, портили руки, пальцы, выползали язвами, прижимали к земле и давили, давили, давили…

– Мемель Артемос! Благодатный!

– Ференц Гнутый! Сдохни, гад!

– Умри!

– Опорожнись!

– Чтоб тебя вырвало! И перекрутило!

– Жри траву!

Утром и вечером.

Ференц ползал, звеня цепью, под дождем и солнцем. Обросший, грязный, в тряпье и экскрементах. Но не умирал.

Он ворочал обожженным языком, но его собственные слова оставались в нем же. Он бился головой, как хотели, как говорили, кусал себя и рвал волосы.

Но не умирал.

Ночью в голове у Ференца яснело, и он забывался сном, в котором Яся улыбалась ему, прежде чем рассыпаться пеплом.