Дом на краю ночи - Уильям Хоуп Ходжсон

и хорошо. — Капитан тяжело вздохнул и снова повернулся ко мне. — Эти… тени или существа, что выходили их моря… Ты никогда не видел их днем?

— Нет, сэр, никогда.

— Так-так, — кивнул капитан и посмотрел на второго помощника. — Судя по тому, что рассказал нам Джессоп, — а я думаю, на его слова можно положиться, — опасность грозит нам только в темное время суток. А как вы считаете, мистер Тьюлипсон?

— Думаю, что вы правы, сэр, — подтвердил второй помощник, и капитан кивнул.

— И каковы будут ваши предложения? — спросил он.

— Мне кажется, — начал второй помощник, — что каждый вечер, пока еще светло, мы могли бы убирать паруса и ложиться в дрейф до утра. — Эту фразу он произнес нарочито медленно, выделяя голосом каждое слово, потом запрокинул голову и, кивком указав на полощущиеся на ветру брамсели, закончил: — Нам еще повезло, что ветер не задул сильнее.

Капитан мрачно кивнул.

— Да, так и придется поступить. Правда, это сильно замедлит наше продвижение, так что теперь один Бог знает, когда мы вернемся домой!

— Лучше поздно, чем никогда, — негромко пробормотал второй помощник и добавил нормальным голосом: — А фонари, сэр?..

— И фонари, — подтвердил Старик. — Каждый день после наступления темноты будем вывешивать на вантах все наличные фонари и лампы.

— Отлично, сэр, — с одобрением сказал второй помощник и повернулся к нам с Тэмми.

— Скоро рассвет, Джессоп, — сказал он, бросив взгляд на небо. — Ступайте, погасите фонари и отнесите их обратно в кладовку.

— Есть, сэр, — ответили мы и покинули ют.

Тень в море

В четыре часа, когда пробили восемь склянок и очередная смена поднялась на палубу, уже совсем рассвело. Перед самым концом нашей вахты второй помощник велел нам поставить все три брамселя. При свете страхи наши в значительной мере рассеялись, и нам было любопытно посмотреть, что же творится наверху, на мачтах. Тома, который лазил на фок, чтобы осмотреть такелаж, засыпали вопросами, не видел ли он наверху чего-нибудь странного, но он отвечал, что ничего необычного не заметил.

В восемь утра, когда мы снова поднялись на палубу стоять «детскую» вахту, я заметил парусного мастера, который шел на бак от пассажирской каюты на корме. В руках он держал складной метр, и я понял, что он снимал мерку с лежавших там бедняг, чтобы похоронить их по закону моря. После завтрака и почти до самого полудня он работал, выкраивая из старой парусины три савана. Потом, с помощью второго помощника и одного из подвахтенных, он перенес мертвецов на шканцы и зашил в парусину, положив в ногах по куску песчаника, который использовался для драйки палубы. Он как раз закончил свой скорбный труд, когда пробили восемь склянок и капитан приказал второму помощнику вызвать на палубу всю команду, а вахтенным — открыть бортовой лацпорт, обычно предназначавшийся для укладки сходней.

Подходящей доски достаточно большого размера у нас не нашлось, поэтому решено было отсоединить крышку одного из люков и использовать ее. Ветер к этому времени совершенно затих, и поверхность моря была почти спокойной, так что судно лишь слегка покачивалось на небольших, отлогих волнах. Единственными звуками, нарушавшими живое молчание океана, были негромкий шорох парусов да несмолкающее, монотонное поскрипывание рангоута. В этой-то обстановке почти полной тишины капитан прочел по требнику подобающие случаю молитвы.

Первым на крышку люка перенесли тело голландца Свенсона (при жизни он был невысоким и коренастым, и я легко его узнал). Саму крышку положили на край палубы напротив лацпорта, так что конец ее свешивался над водой. По сигналу Старика второй помощник поднял второй конец, тело соскользнуло с крышки и с громким плеском исчезло за бортом.

— Бедный старина Голландец! — пробормотал кто-то позади меня. Думаю, то же самое чувствовал и каждый из нас.

Вторым на крышку люка уложили Джекобса; когда и он исчез в морской пучине, настал черед Джока. Когда его поднимали, многие в толпе не сдержали дрожи. Джока любили многие — я, во всяком случае, не знал никого, кому бы он был не симпатичен, — поэтому не удивительно, что мне вдруг сделалось не по себе. Но вот второй помощник в последний раз наклонил крышку, и из толпы моряков донесся нестройных хор хриплых голосов:

— Прощай, Джок! Прощай, дружище!

В следующий момент буквально все, кто был на палубе, бросились к борту, чтобы в последний раз взглянуть на тело. Даже второй помощник поддался этому всеобщему желанию и перегнулся через планшир. Я стоял на кормовом битенге рядом с Тэмми и Пламмером (он, правда, держался немного позади), и мне было хорошо видно, как зашитое в парусину тело нашего товарища коснулось воды и начало погружаться в глубину. Буквально через пару секунд я различал уже только размытое светлое пятно савана, которое на глазах уменьшалось, становясь все более расплывчатым. Внезапно оно исчезло совсем, как мне показалось — слишком внезапно, чтобы это могло произойти естественным путем.

— Все! — произнесли сразу несколько голосов, и наша вахта медленно побрела в кубрик, а двое матросов из дежурной смены стали прилаживать люк на место.

В этот момент Тэмми подтолкнул меня локтем.

— Смотри, Джессоп, что это? — прошептал он.

— Где? — спросил я.

— Вон там. Какая то странная тень… — сказал юнга. — Смотри же!

И тут я понял, что он имел в виду. Казалось, со дна океана поднимается к поверхности что-то большое и темное; с каждый минутой оно становилось все различимее, и происходило это в том самом месте — так, во всяком случае, я тогда решил, — где исчез в воде Джок.

— Погляди! — снова сказал Тэмми. — Оно становится больше!

Он был сильно взволнован, и его чувства передались и мне.

Перегнувшись через фальшборт, я еще раз взглянул вниз. Неизвестный предмет еще больше приблизился и начал приобретать вполне определенную форму. Вскоре я понял, что он мне напоминает, и почувствовал, как