Дарья Беляева - Ночной зверёк

В тот момент, когда слезы готовы были хлынуть из глаз, Мескете сжала ее руку, и кость будто иглой прошило, так сильно, что Амти даже вскрикнуть не могла, язык будто отнялся.

— Соберись, — сказала Мескете.

А Адрамаут отозвался, хотя шел впереди и, казалось, не слушал разговоров.

— У нас не так плохо, как тебе может показаться сначала.

— Котеночек, Эли грубая и невоспитанная девчонка, но в одном она права. Привыкнешь, привыкнуть можно ко всему.

Дверь, ведущая в следующее помещение была заперта, что явно удовлетворило Адрамаута. Однако, пнув ногой дверь раз, другой, а потом и третий, крикнув, что это свои и пару раз грязно выругавшись, он явно подрастерял энтузиазм по поводу бдительности своих соратников.

Через некоторое время дверь открыли, судя по скрипу с мучениями отодвинув засов.

— О, Адрамаут, я и не ожидал, что вы вернетесь так рано! Ты же сказал, что ты взял какую-то девчонку, когда забирал Аштара и Эли! Я занимался полезным делом, передавал ей одежду! Мескете подтвердит! А потом Мелькарт отправил меня дежурить, и я немного задремал. Но это не умаляет ваших заслуг! Вы преследовали Псов Мира, как Псы Войны! Это же так опасно и прикольно! У меня дух захватывает.

Говоривший это парень был мертвецки пьян. У него было лицо совершенно счастливого человека, с которым никогда не происходило неприятностей серьезнее, чем зубная боль. По крайней мере, до того, как он оказался здесь. У парня был вздернутый нос, зеленые глаза и улыбка светящаяся белизной, как тарелки в дорогом ресторане. Он был дорого и ярко одет, и это удивило Амти. Разве не плевать на марку одежды, когда ты живешь в подземелье? Одет он был хоть и дорого, но совершенно безвкусно — цвета не сочетались друг с другом, делая его похожим на персонажа мультфильма, созданного, чтобы быть запоминающимся, а не красивым.

— Заткнись, Шайху, — сказал Аштар голосом сладким, как сливки.

— Шайху? — спросила Амти, не выдержав.

Он отошел от двери, пропуская их, посмотрел на Амти. Его пьяный, полный беспричинной радости взгляд с трудом на ней остановился.

— Классно выглядишь, — сказал Шайху, высунул кончик языка, добавил. — И чулки прикольные. Особенно дырка.

— Это я упала.

— Дура, надо говорить, что так и задумано, — сказал он.

— Спасибо за одежду. Я только думала, что ты…

— Меньше симпатяжка?

— Больше девушка?

Аштар засмеялся, а Эли показала Шайху язык, на что он тут же ответил симметричным жестом. Они шли по узкому бетонному коридору, в котором ладони Амти охватил холод от смутного страха. Чтобы отвлечься, она посмотрела на Шайху.

Он скривился, протянул:

— Стереотипщица. Если имя заканчивается на гласную, так сразу женское.

— Но оно женское, — сказала Эли. — У меня так одноклассницу звали.

— В тот единственный год, когда ты училась в школе, — ответил Шайху. — Тебе верить нельзя. А моим родственникам верить можно, мой отец — племянник самого Шацара. А про Шацара мы все знаем, что бы они ни сказал, это становится истиной для каждого в Государстве.

И все засмеялись, даже Амти засмеялась. Она не привыкла слышать, как кто-то шутит над Шацаром, оттого смех у нее вышел нервный.

— То есть, тебя Шацар назвал?

— Может быть. Только как видишь корм в коня не пошел!

Не смеялась вместе со всеми только Мескете.

— Ты пьян, Шайху, — сказала она. — На дежурстве.

— Он же в силах открыть засов, — ответил Адрамаут. — Больше от него никогда и ничего не требовалось.

— А если бы это были не мы?

— Ладно, хорошо, еще от него требовалось бы не открыть засов, если это не мы.

Мескете прошла вперед, отвесив Шайху подзатыльник, он вскрикнул, глаза у него сразу стали намного осмысленнее. Он одними губами прошептал что-то, напоминающее «стерва», а Аштар протянул:

— Порядок есть порядок.

— От тебя пасет перегаром.

— Но это не моя слабость, дорогой, я всегда в силах остановиться.

Коридор казался бесконечным. Действительно, они озаботились своей безопасностью. Наконец, они подошли к еще одной тяжелой двери, которая вела в бомбоубежище военных времен.

На уроках истории Амти видела картинки с типовыми бомбоубежищами старого типа. Главное помещение было одновременно спальней, кухней и столовой. Двухъярусные кровати стояли вдоль стены. Некоторые из них явно пустовали, на других же лежали вещи и вещички. Каждый человек, Амти знала это, проучившись девять лет в закрытой школе для девочек, даже не имея собственной комнаты, стремится создать хотя бы собственный угол. Амти, к примеру, сразу узнала кровать Эли, где вперемешку лежали дешевые романы ужасов и горы косметики, явно слишком дорогой, чтобы быть добытой честным путем.

На кровати Аштара лежал модный журнал и пачка тонких сигарет, а на кровати Шайху покоились две бутылки вина, непочатая и наполовину пустая. Между ними одиноко пиликала иногда забытая электронная игрушка.

— Любит человек нажраться и на кнопочки нажимать, — сказал Аштар, проследив ее взгляд.

— Ой, заткнись, — отозвался Шайху.

Амти увидела еще две двери, одна, наверное, вела в уборную, а другая в комнату, где складируется продовольствие, если только Амти правильно помнила схему типовой застройки.

За столом сидели двое мужчин и играли в карты. Они казались полными противоположностями друг другу: у одного было тонкое и грустное лицо интеллигента, которое только подчеркивали аккуратные очки, у другого был развязный, наглый взгляд и лицо человека образованного мало, зато понимающего очень много.

Они не сразу обратили внимание на Амти и остальных, продолжая смотреть в свои карты.

Адрамаут встал за спиной у мужчины с наглыми и уверенными глазами, покачался на пятках, потом спросил:

— Не скучаете, Мелькарт?

Мелькарт вздрогнул, и все же в его едва уловимом движении было что-то неестественное, будто вовсе он и не увлекся картами, а прекрасно видел все, что происходит вокруг.

— Нет, начальник, — сказал он. — Но если скажешь — будем скучать.

Эли прошептала на ухо Амти:

— Эти его собачьи шуточки. Мелькарт был Псом Мира, пока не выяснилось, что он Инкарни. Он сам от своих же сбежал.

— Я полагаю, что проигрываю товарищу большую часть состояния, которого у меня все равно больше нет, — откликнулся второй мужчина. — Это составляет предмет моей экзистенциальной заботы.

— Это или невозможность отдать карточный долг, Неселим? — деловито спросил Мелькарт. Голос у него был издевательский, такой голос, который бывает у людей, осознающих собственную победу. И в то же время что-то в нем было как треснувший лед, из-под которого сейчас хлынет вода.