Кингсли Эмис - Лесовик

Боль вернулась, когда я сворачивал на юго-запад, выезжая на шоссе А-595, и длилась на этот раз чуть больше двадцати секунд; правда, мне могло просто показаться, что больше двадцати. Я сказал себе: человеческое воображение было бы куда более приятным даром природы, если бы человек сам мог определять, когда включать его, а когда отключать. От этого оно стало бы только полезней. Что касается моей фантазии, ее явно не хватало, когда я попытался представить, что я буду делать в том случае, если моим почкам действительно грозит что-то смертельное. В прошлом на меня обрушивалось несколько серьезных недугов, но до сих пор медицина успешно с ними справлялась. Предыдущим летом мне удалось остановить и даже дать обратный ход хорее Хантингтона – прогрессирующему заболеванию нервной системы, которое ведет к полной потере двигательных функций и в большинстве случаев не поддается лечению, – для этого я всего лишь уменьшил ежедневное потребление виски. Где-то года два тому назад рак толстой кишки начал затухать и больше не давал знать о себе, как только я перестал есть местные сливы-венгерки, распрощался с привычкой выпивать ежедневно две бутылки кларета и обуздал свою страсть к сырому луку, соленьям и тушеному мясу в пряном соусе. Новая, более мощная лампа на письменном столе избавила меня от опасной опухоли в головном мозгу. Все остальные раны, опухоли, атрофии и редкие вирусные инфекции исцелялись таким же способом. Пока что.

Именно в этом суть дела. Ипохондрия у соседей и знакомых – это для нас хороший повод отпустить в их адрес какую-нибудь шутку. Мы снисходительно улыбнемся – если, конечно, вообще обратим внимание. Но вдруг зацепило нас самих, и тут кончается нервным смехом – после того, как приступ ипохондрии миновал. Проблема с ипохондриками в том, что они ошибаются насчет своего здоровья в девятистах девяносто девяти случаях и попадают в точку в тысячном случае, или в тысяча первом, или в следующем, тысяча втором. Как только я пришел к подобному выводу, боль в спине словно сделала к нему изящное дополнение в виде восклицательного знака, вернувшись примерно на полминуты.

Я влился в поток машин на автостраде А-507; въезжая в Болдок, я не мог вспомнить, как я добирался, и что делал, и что видел по дороге. Теперь, когда предстояло закончить последние дела, имеющие отношение к отцу (и больше никогда не будет дел, связанных с ним!), мысли о нем не давали мне сосредоточиться на том, что я делаю. Я оставил «фольксваген» на широкой главной улице городка, вспоминая, как мы с отцом играли в крикет на песчаном пляже в заливе Певенси в 1925-м или, дай бог памяти, 1926 году. Один раз я выиграл с первого мяча, и он похвалил меня за такое мастерство, приняв свое поражение без раздражения или обиды. Пока оформлялось свидетельство о смерти, я думал о тех прогулках в деревню, которые отец совершал каждое утро, и я жалел, что не могу составить ему компанию хотя бы еще раз. К тому времени как я добрался до похоронного бюро, в моих воспоминаниях всплыло его первое кровоизлияние в мозг и выздоровление, а в банке я пытался представить себе душевное состояние отца после того удара, и когда мне в какой-то степени это удалось, ноги понесли меня прямо через дорогу в пивную «Георгий и дракон». Часы показывали ровно половину двенадцатого. Я остановил свое внимание на тех делах, которыми занимаюсь, и этого быстрого взгляда хватило, чтобы понять, каким обыденным и скучным было все, что я делаю, и даже не то чтобы каким-то по-особенному несущественным, а просто мелочным: регистрация свидетельства, похоронное бюро, банковский служащий – в такой или любой иной последовательности.

Выпив по-быстрому три двойных виски, я почувствовал себя получше; честно говоря, я опьянел, был пьян и ощущал ту первозданную бодрость, тот полумистический взлет духа, который каждый раз обещает длиться целую вечность. Не существовало ничего такого важного, что заслуживало внимания; вернее, я не был расположен до чего-либо докапываться, поскольку не желал делать усилий и концентрировать на чем-то свое внимание. Жизнь и смерть не казались такой уж большой проблемой, это были лишь два явления, вокруг которых имеют свойство роиться определенные ложные представления довольно-таки примитивного свойства. Иначе выражаясь (или попросту говоря), каждая проблема – в действительности – это не проблема. Я кивал, одобряя свой мыслительный процесс и неоспоримую силу своих логических выводов, тогда как ноги несли меня уже из пивной и в ту сторону, где, как я полагал, имелись все основания найти оставленный мною «фольксваген».

На поиски ушло какое-то время. По правде говоря, я все еще искал свою «тачку», как вдруг оказалось, что я занимаюсь этим не в Болдоке, а во дворе «Лесовика», куда, видать, я только что ее пригнал. Я с удивлением обнаружил вмятину на заднем крыле машины и был готов поклясться, что вижу ее впервые. Это в какой-то степени обеспокоило меня, но потом я сообразил, что происшествие, не помешавшее моему возвращению домой, не представляло особой значимости. В следующий момент я находился уже в прихожей, разговаривал с Дэвидом Палмером очень ясным и связным языком, но с трудом вспоминая, о чем шла речь за десять секунд до этого. Похоже, он уверял меня, что все мои тревоги, вопросы и рассуждения, интересные и, вне всякого сомнения, ценные, не требуют немедленного исполнения. Сопровождаемый для чего-то Фредом, он проводил меня до лестницы, где я задержался на некоторое время, втолковывая им, что я не нуждаюсь и не потерплю ничьей помощи.

Я добрался до лестничной площадки второго этажа абсолютно без проблем, но, правда, затратив на подъем немало сил; это, кстати, способствовало тому, что я начал постепенно приходить в норму. Чтобы память отключалась в середине рабочего дня – такого со мной еще не бывало, да и как меня угораздило вырубиться после каких-то нескольких рюмок? Ну, сегодня исключительный день. Я направился по коридору к нашей жилой половине, как вдруг та женщина, которую я видел вчера вечером почти на этом самом месте (понятия не имею, откуда она взялась), прошла мимо меня и заторопилась вниз. Недолго думая, я окликнул ее, правда, не тем тоном, который должен быть у хозяина гостиницы:

– Что вы здесь делаете?

Она будто не услышала и начала спускаться, а когда я после далеко не блистательного преследования ухватился за перила лестницы, женщина уже исчезла из виду.

Я побежал вниз – как можно быстрее, но остерегаясь падения, так что на деле все получилось довольно медленно. Дэвид в этот момент находился у входа в обеденный зал, он только сделал шаг вниз по ступенькам, как я окликнул его по имени – очень громко, к собственному удивлению, – и он резко обернулся: