Иннокентий Соколов - Бог из глины

Сергей отпустил ее и неожиданно для самого себя, хриплым от волнения голосом произнес всего три слова.

— Я тебя люблю…

Где-то за окном пошел мелкий грибной дождик, время застыло в хмуром приветствии. Этот день навсегда остался в памяти Нади, осенним поцелуем, небольшим, но приятным воспоминанием, маленьким кусочком счастья.

Первый день в новом, так недавно желанном, а теперь опостылевшем, доме, который вдруг стал чужим и неуютным.

Первый день ноября…

А потом он неохотно оторвался от нее, словно не понимая, что на него вдруг нашло. Надежда осталась стоять в сырой прихожей, слушая, как барабанит дождь. Сергей, шаркая, поднялся по лестнице, вспомнив о чем-то своем, и она проводила взглядом его сгорбленную фигуру. Как у старика.

Затем она спустилась вниз, в ванную. Встала на небольшие напольные весы, и обречено вздохнула. Измерительный диск метнулся в сторону, отсчитывая килограммы. Красная стрелка на корпусе показала вес. Чертов вес.

(Семьдесят четыре…)

Она почти догнала Сергея. Уже сейчас, занимаясь с ней любовью, муж предпочитал находиться сверху, нависая над ней, натужно сопя от осознания важности своего участия в этом некогда привлекательном, а теперь ставшем традиционным, процессе.

(Ты немного тяжеловата, детка. Давай сегодня я побуду сверху…)

То ли еще будет.

За прошедший месяц она набрала полкило. Если так пойдет и дальше, она будет прибавлять в весе по шесть килограмм в год. Восемьдесят килограмм через год.

— И это еще не предел, дюймовочка — неожиданно для самой себя, вслух произнесла она.

Почему-то после этих слов стало смешно. Она опустила взгляд на весы, и зашлась диким хохотом. Диск начал подрагивать, судорожный истерический смех передался чувствительному механизму, равнодушно показывающему будущее.

(Прекрати! Это истерика. Глупая ненужная истерика. Остановись, не то раздуешься как воздушный шарик и лопнешь от смеха…)

Надя представила, как будет передвигаться, неловко передвигая огромные, налитые ноги и закусила губу, пытаясь задавить смех.

(Совсем не предел…)

Она ногой задвинула весы под ванну, и подошла к умывальнику. Открыла кран, и тупо уставилась на слабую струйку, нехотя вытекающую из старого, покрытого окисью медного крана. Водопровод давно забился, — нужно будет попросить Сергея заменить старые трубы…

Набрала пригоршню воды и умылась, пытаясь успокоиться.

Рядом с умывальником, на простом гвоздике, вбитом в стену, висело полотенце. Надежда зарылась лицом, вдыхая чужой аромат старого дома. Ей здесь не нравилось. С самого первого дня дом давил на нее своей громадой. Он словно чувствовал ее неприязнь, и отвечал тем же.

(Ты здесь чужая, убирайся отсюда…)

Все эти дни она бродила по огромным комнатам, пытаясь привыкнуть к новому жилищу. Холодные комнаты отталкивали своей нежилой атмосферой.

(Убирайся пока не поздно, толстуха!)

В отличие от нее, Сергей чувствовал себя прекрасно, он словно молодел на глазах, в мыслях возвращаясь в годы своего детства. Надя вздохнула в последний раз и вышла из ванной. У нее еще было много работы…

Наверху Сергей присел на корточки перед буфетом и водил ладонью по задней стенке, словно пытаясь найти что-то.

(Внимательней будь, дружок!)

Может быть, стоит посмотреть в горке? — память иногда подводит, затеняя картинки прошлого, меняет местами, тасует в произвольном порядке.

Сергей распахнул дверки деревянного основания горки и прошелся пальцами по внутренней поверхности. Опустился ниже, прощупал дно основания. Нет, не то…

Вернулся к буфету и уставился на него задумчивым взглядом. Давай, старик, колись.

Он открыл скрипучие дверки, память виновато молчала, не пытаясь даже помочь в этом нелегком, но так необходимом поиске.

Где-то здесь…

(Или он все придумал, окончательно запутавшись в прошлых воспоминаниях о далеком, давно ушедшем детстве. Все может быть…)

Каждый раз, пытаясь покопаться в прошлом, Сергей ощущал, как погружается в странную темноту. Она накрывала воспоминания, словно черная простынь — в ней терялись солнечные деньки, которым не было числа, и все, что от них осталось теперь, лишь смутные сожаления да беспричинная печаль по чему-то непостижимо далекому и родному…

Пальцы зацепились за какую-то неровность.

(Есть!)

Сергей потянул ногтями тонкую металлическую пластинку. Небольшая коробочка, неизвестно кем и для чего вделанная в толстую дубовую стенку провернулась вдоль оси, неохотно расставаясь с тайной. Сергей подставил руку, и в ладонь упал стеклянный пузырек с белыми горошинами, все эти годы хранящийся в старом, потрескавшемся буфете, в ожидании хозяина.

Он встряхнул пузырек, заворожено слушая тихий звук горошин в стеклянном пузырьке. Этот звук заставил вздрогнуть самые потаенные струны в его душе, расшевелил память, вернул далеко назад, в детство…

4. Белый Блум

Сережка Жданов не любил похороны. Не только из-за боли, которую чувствуешь, когда уходят близкие и родные тебе люди. Сережка боялся смерти. Точнее не самой смерти, а той неизвестности, что была за ней. И еще он боялся, что однажды ему придется вот так же лежать в гробу, скрестив руки на груди. Сережка не знал, что испытывают люди, собирающиеся, чтобы закопать гроб в землю, а потом есть борщ и пить водку в грязной заводской столовой, и по правде говоря, это его не интересовало совсем. Вся эта суета вызывала только отчаянное желание завыть, и убраться подальше…

В одном Сережка был уверен на все сто — он точно знал, когда закончилось его детство. Каждый раз, перебирая старые обломки воспоминаний, вороша грязное белье прошедших дней, он снова и снова убеждался в том, что розовые стекла детских грез, рассыпались в разноцветный прах именно после разговора с дедушкой. Стоя рядом с мамой, сжимая ее холодную ладонь, Сережка глотал слезы, не решаясь подойти ближе, чтобы выполнить то, что пообещал когда-то.

Сережка с тоской оглянулся. Неподалеку, за оградкой, два мужика похмелялись после вчерашнего. На столике расстелили намокшую газету, на которой теперь красовалась початая бутылка водки, два граненых стакана, кусок серого хлеба и несколько яиц, сваренных вкрутую. Поймав взгляд Сережки, один из них подмигнул, и опрокинул в рот содержимое стакана. Довольно выдохнул, схватил яйцо, и принялся чистить. Сережка испуганно отвернулся и засунул руку в карман, убеждаясь, что флакончик на месте. Пора…

Родственники, провожающие покойного в последний путь, нехотя расступились. Сережка нервно сглотнул и отпустил спасительную ладошку мамы. Ноги онемели и отказывались идти.