Ганс Эверс - Сочинения в двух томах. Том второй

— Проводите ваших девушек домой, — сказала она. — Они слишком хороши для вас!

Она нервно засмеялась, облокотилась на плечо Эндриса и тихо заплакала. Он дал ей выплакаться и только нежно гладил ее руки.

Остальные четверо поехали в «Курящую Собаку» и были рады снова засесть в свой угол.

— Ты веришь, что она пришлет нам платья? — спросила Мария-Берта.

— Их она, конечно, пришлет, — заявила Риголетта, — но с нами за покупками не пойдет.

Тэкс заявил, что этого нельзя знать, у Гвинни Брискоу все возможно. А нью-йоркские платья он знает: имея их, можно открыть магазин — так их много! Большинство она даже не примерила!

Певица подняла свой стакан и снова опустила его. Она казалась глубоко задумавшейся.

— Тут что-то не так! — сказала она. — Что-то не так!

Затем спросила:

— Как обстоит дело с этим господином, ее женихом?

— Что с ним может быть? — усмехнулся Феликс. — Его имя Эндрис Войланд. Мужчина — как и все другие.

— По крайней мере — здесь, в Европе, и в данную минуту, — добавил Тэкс.

— А прежде? Чем он был прежде? — настаивала Риголетта.

Тэкс уклонился от ответа.

— О, ничем! — сказал он. — Это тайна! — и добавил: — Тайна высочайшего научного значения. Так говорит Гвинни Брискоу, и так оно и есть. А потому не стоит об этом говорить!

Но Риголетта не сдавалась.

— Маленькая мисс приказала, и вы должны слушаться, так? Но ведь она же сказала еще сегодня вечером, что нужно полное доверие — никакого секретничанья! Среди друзей должна быть откровенность. Потому мы, Мария-Берта и я, были с ней вполне откровенны, все ей рассказали, что она хотела знать.

— Что же она хотела знать? — спросил Феликс.

— Вероятно, ее интересовало, даем ли мы вам уроки молитвы или чистки носов? Мы рассказали ей, что вы уже выучились и сдали экзамен. Но вот что я вам скажу: больше никаких уроков, если вы не выложите нам эту тайну, сегодня ночью можете спать одни.

— Собственно говоря, — сказал Феликс, — это уже не тайна. — Весь мир, по крайней мере, научный, ее знает.

— Тогда выкладывайте ее, — настаивала певица, — чего вы стесняетесь?

— Это то, чего вы никогда не слыхали и не так скоро услышали бы в будущем, — сказал Тэкс. — А именно: в Нью-Йорке мистер Войланд был еще мисс Войланд! Был женщиной! Затем она была превращена в мужчину при помощи операций, симбиозов, трансплантаций, длительных внушений и тому подобных средств. Об этом вам пусть лучше расскажет Феликса — он тут принимал участие.

— Ты, дружок? — смеялась Мария-Берта. — Не можешь ли ты и из меня сделать мужчину?

Но Риголетта гнула свою линию.

— А при чем тут мисс? — спросила она.

— Она-то и была причиной всей истории, — заявил Тэкс. — Она влюбилась в мисс Войланд. Я в то время был еще так глуп, что ничего не понимал. Только позже постепенно начал догадываться. Мисс Войланд была равнодушна к ней. Тогда Гвинни приняла яду. Ее спасли, но все вышло наружу. И ее отец — мой хозяин, Паркер Брискоу из Централ Треста, — выдал великую мысль. Женщина с женщиной — это в высшей степени недопустимо и неприлично. Но если бы мисс Войланд стала мужчиной, все было бы в наилучшем порядке. Теперь Гвинни может выйти за него замуж. Они будут счастливы на всю жизнь, как в сказках, счастливы навеки!

— А мисс? — настаивала Риголетта. — Что же с мисс?

— А что с ней может быть? — возразил Тэкс. — Ничего.

Риголетта вытянулась вперед.

— Что с ней произошло, хочу я знать. Она осталась такой же, как была?

Тэкс не понял ее и взглянул удивленно.

— Конечно, она осталась такой же, с ней ничего не случилось. Она любит его — ты это видела сегодня.

Певица покачала головой.

— Она любит его, — сказала она, — любит его? Она лишь воображает, что любит его, вот как я думаю. Но ведь она любила ее, не так ли? А если она такая, если она любит ее, то никогда не сможет полюбить его. Это очевидно. Этого она еще не знает, но однажды это заметит. И тогда прощай «счастливы навеки!». Кончится красивая сказка, и всю твою науку можно будет похоронить!

Она потянула воздух носиком.

— О, я заметила, что тут что-то не так! — воскликнула она. — Потянешь носом: щекочет, будто пахнет гарью. Бедный маленький червячок, маленький дождевой червячок!

Она вздохнула, затем громко засмеялась, подбросила в воздух свой носовой платок и запела о маленьком капризном носике Риголетты, очень смешном, но очень милом, который в воздухе все чует…

В середине февраля Ян приехал в Рим, чтобы снова играть роль проводника, с раннего утра до позднего вечера показывать Ватикан, Форум, собор Святого Петра и Капитолий — так неутолима была жажда маленькой Розы-Марии. Конечно, ему было тяжело целый день просвещать ее. Никто не мог знать всего, о чем она спрашивала. Но он уже привык и отвечал, как человек твердых правил. Чего не знал — о том привирал. Что за важность, сказал он так или иначе! Все равно через несколько недель она забудет. Господи Боже! Свои обязанности по отношению к этому ребенку он выполнил с чрезвычайным усердием. Он заплатил ей, как самый щедрый банкир, деньгами, платьями и драгоценностями. Заплатил, как нежнейший любовник, поцелуями и ласковыми словами. Заплатил, как благодушнейший дядя-профессор, мудростью и образованием… И он все-таки чувствовал, что этого еще не достаточно, что он должен еще прибавить. Перед тем как уехать, она вела себя мужественно и не плакала. Входя в купе, она не сказала ни слова.

— Итак, до свидания, моя маленькая Роза-Мария. Я напишу тебе, когда возьму тебя снова с собой!

Его огорчил ее отъезд. В первое время ему будет ее недоставать. Недоставать, пока…

Пока?.. Что-нибудь уж явится и заставит его забыть белокуро-рыжую сестрицу с ее маленькими и миленькими веснушками.

Он огорчался и одновременно рад был ее отъезду.

Его рот устал от поцелуев и речей. Теперь он мог помолчать.

Каждое утро с восходом солнца он выезжал на дорогу. Не в автомобиле, а в старой извозчичьей пролетке, шагом или легкой рысью. Там было бы преступлением ездить в автомобиле. Ехал дальше, дальше, среди могильных холмов, в Кампанию.

Вечером, когда темнело, Ян приходил к Пантеону. Обходил сзади, останавливался, взбирался и спускался, смотрел со стен, как из ямы устало подымается старый храм. Там рыскало повсюду, вверху и внизу, и среди решеток и по каменным плитам, множество кошек. Большие серые и желто-коричневые кошки, но ни одной белой, ни одной черной. Он бросал им куски мяса, печенку и легкие из мясной лавки, расположенной на углу. Они ели, но медленно и скучно. Затем лежали в сумерках тихо и молча. Он знал их уже двадцать лет. Всякий раз, приезжая в Рим, он ходил к серым кошкам, живущим на задах Пантеона. Они всегда здесь будут, всю вечность вечного города. Они были здесь уже два тысячелетия тому назад, с тех пор, как стоит храм. Это были языческие кошки, души всех богов и полубогов Пантеона.