Челси Ярбро - Тьма над Лиосаном

Дилингр склонил голову набок. Он принял решение, но продолжил игру, поскольку она его забавляла.

— Я вижу, ты очень строптива. Зачем твоему мужу платить за тебя? Чтобы опять жить в вечных спорах? Ты ведь, наверное, и отца своего не очень-то почитаешь? Какая им радость в тебе, ведь они должны понимать, что твое целомудрие тут непременно пострадает?

— Я дочь герцога Пола Лоррарского, а мой муж — герефа крепости Лиосан, — с твердостью в голосе произнесла Пентакоста. — Они знают мне цену.

— Знают? — Он сделал вид, что весьма изумлен. — И какова же она? Ты что, целиком сделана из драгоценных камней или рожаешь мужу только героев?

Она выпрямилась, несмотря на тяжесть его руки.

— Ты слишком невежествен, чтобы понять, за что у нас ценят женщин.

Дилингр, поглаживая ее косу, лениво сказал:

— Ценность женщины в детях. Скажи мне, сколько их у тебя? Живых, а не мертвых.

Она покраснела: удар попал в цель, но постаралась скрыть замешательство, превратив свое поражение в плацдарм для ответной атаки.

— Зачем тебе знать? Чтобы ты или какой-нибудь злодей вроде тебя их похитил?

Внимательно взглянув на нее, он произнес:

— Не забывай, где находишься.

— В Дании, — был ответ. — В стране отпетых мошенников, живущих, как псы, в каких-то конурах.

Собственно говоря, она не видела большой разницы между крепостью Лиосан и датской деревней, но была слишком задета.

Дилингр, напротив, являл собой образец добродушия.

— Нет, в тебе все-таки слишком много строптивости, — заметил почта сочувственно он и вдруг, потянувшись, ущипнул ее за сосок. — Ба, да тут не за что и подержаться!

— Как ты смеешь, наглец?!

Не помня себя от ярости, Пентакоста сбросила ненавистную руку. Миг — и она была уже на ногах, но Дилингр крепко ухватил ее за запястье.

— Я сделаю с тобой все, что пожелаю. А ты будешь повиноваться мне, причем с благодарностью, иначе я выбью все твои зубы. А теперь ешь! — Он схватил чашу с медом и ткнул ей в лицо: — И пей!

Пентакоста одним резким движением оттолкнула сосуд от себя — и мед потек ей на блузу. Взвизгнув в бешенстве, она попыталась отклониться от вязкой струи и едва не упала.

Дилингр, облапив дергающиеся бедра высокородной гордячки, мял лицом ее грудь.

— Сейчас ты уймешься! Сейчас, сейчас! — взрыкивал он, все более возбуждаясь.

Пентакоста, сражаясь, вцепилась в огромное блюдо и вскинула его над собой, намереваясь расколоть насильнику череп. Но тот отмахнулся, блюдо разбилось об угол камина, а рука ее оказалась в тисках. Тогда она принялась молотить дикаря свободной рукой — по голове, по плечам… И внезапно не столько услышала, сколько почувствовала, как рвется ткань ее платья. Дико вскрикнув, вся холодея от непоправимости нанесенного ей урона, Пентакоста с такой решимостью дернулась в сторону, что Дилингр не сумел ее удержать. Зато у него остался трофей: клочья, в которые превратились накидка и платье строптивой саксонки.

Оставшись в коротенькой — до колен — блузе, охваченная ужасом, она замерла, прикрывая наготу дрожащими скрещенными руками. И в этот миг датчанин кинулся на нее, сбил с ног и придавил всей своей тяжестью к полу.

Остававшиеся в каминной рабы забрали свою еду и молча, старательно пряча глаза, разбрелись по углам, делая вид, что не обращают на происходящее никакого внимания.

Пентакоста потеряла способность к сопротивлению, она задыхалась. Воздух почти не проникал в ее легкие, а изо рта при попытке вдохнуть вырывались невнятные свисты. Туша Дилингра уже на нее не давила, но датчанин большим пальцем пережимал ей горло, и Пентакоста прекратила попытки вырваться из лап мучителя, чтобы хоть как-то дышать.

Дилингр, сопя, свободной рукой стаскивал с нее блузу и наконец разорвал ее — от шеи до нижней каймы. Не отпуская горла своей жертвы, он привстал на колени и приспустил шаровары, затем снова лег. Нетерпеливо поерзав, датчанин раздвинул пленнице бедра и, сладострастно урча, попытался проникнуть в нее. Но лоно полупридушенной Пентакосты было сухим — да и как могло быть иначе? — и насильник, изрыгая проклятия, четырежды штурмовал его, налегая всем весом и причиняя ей неимоверную боль. Наконец вторжение состоялось, и Пентакосте стало полегче, хотя датчанин был очень рассержен и удовлетворял свою похоть быстрыми, безжалостными толчками, очевидно, желая ее таким образом наказать. Но он добился лишь одного: поразительно скорого извержения семени — и задергался, изливаясь; затем, обессиленный, загнанно вздрагивающий, упал на свою жертву и обмяк. Туша его была очень тяжелой, но Пентакосте это казалось лишь мизерным неудобством: она наслаждалась, она получила возможность дышать.

Поднимаясь, Дилингр дважды ударил ее по лицу.

— Это — за сопротивление, а это — за дерзость.

Пентакоста плюнула в него, и он снова ее ударил.

Встав на ноги, датчанин подтянул шаровары, потом, закрепив пояс, пнул Пентакосту ногой.

— Ты никогда больше мне не откажешь. — Он схватил со стола чашу с медом и, опустившись на лавку, жадно ее осушил. — Если станешь сопротивляться, я переломаю тебе ноги.

— Ты! Ты!

Пентакоста не находила для этого дикаря достойных проклятий. Все кары меркли в сравнении с тем, что он только что сделал.

— Так-то, высокородная дама, — усмехнулся, все еще отдуваясь, Дилингр. — Когда бы я ни захотел овладеть тобой, ты подчинишься — и с гораздо большей охотой. Иначе пожалеешь. — Он с презрением оглядел ее. — А теперь пошла прочь.

— Предупреждаю тебя: ты не получишь денег, если еще хоть раз прикоснешься ко мне.

Пентакоста перекатилась на бок и села, подтянув колени к груди. Она заставляла себя успокоиться, не желая доставить ему удовольствие своим плачем.

— Ты будешь ставить условия, когда привезут эти деньги. А пока их тут нет, я твой хозяин. — Дилингр пальцем подцепил ее платье, валявшееся на лавке. — Какая жалость! Теперь это просто тряпье.

— А виноват ты, — резко сказала Пентакоста.

Вопреки всем усилиям, слезы все-таки хлынули из ее глаз.

Он рассмеялся, и весьма неприятно.

— Надеть теперь тебе нечего. А одежда даром не достается. Помни об этом, если не хочешь ходить нагишом.

Она сжалась в комок.

— Ты не посмеешь!

— Еще как посмею, — рассмеялся Дилингр. — Хочешь что-нибудь получить, будь со мной ласкова. Будешь упираться, не получишь вообще ничего. — Он был доволен тем, что нашел ее слабое место. — Такие, как ты, любят принарядиться. У тебя уже завтра может быть все.

Будь ее воля и к ней в придачу — топор, Пентакоста с огромнейшим наслаждением отрубила бы голову этому негодяю. Однако тут надо было действовать по-другому. Как? Она задрожала, но не от холода. И вновь улеглась на пол, прикрывая лицо и трепеща от притворных рыданий. Пусть думает, что победил ее. Пусть вдоволь потешится. Как мужчина этот дикарь, похоже, совсем не силен. Его можно и потерпеть для достижения своих целей. Пентакоста горестно всхлипнула и похвалила себя. Она никогда не подозревала, что способна на подобную двойственность, на такое ошеломляющее притворство, и уже предвкушала, какие выгоды извлечет из своих новых качеств. Датчанин нагл. Но в то же время глуп, похотлив и недальновиден — им можно будет вертеть, с готовностью откликаясь на его нехитрые притязания. А несколько позже она непременно найдет способ ему отомстить. Но до того он станет служить ей. Как пес. И разоденет в шелка. И не только в шелка, а во все одеяния, какие только завозят в эту дурацкую Данию корабли. А потом настанет пора с ним разделаться. Старые боги от нее не отрекутся. Она снова села и просящим жестом прикоснулась к колену возвышавшегося над ней дикаря.