Ганс Эверс - Сочинения в двух томах. Том первый

— Слишком поздно, — небрежно сказал он, — сейчас бумаги, наверное, уже проданы. Впрочем — ты так уверена?

— Уверена? — повторила она. — Конечно, уверена.

Она опустила голову на стол и громко зарыдала:

— Опять — опять — то же самое…

Он встал и обвил рукою ее шею. «Умереть, — сказал он. — Выкинь эту чушь из головы. Пойдем, Альрауне, пойдем купаться — свежесть воды излечит тебя от ненужных мыслей. Поговори с твоими русалками — они подтвердят, что Мелузина может приносить горе до тех пор, пока не поцеловала возлюбленного».

Она оттолкнула его и вскочила, подошла вплотную и пристально посмотрела ему в глаза.

— Я люблю тебя, — воскликнула она. — Да, люблю. Но неправда — волшебство не исчезло. Я не Мелузина. Я не дитя прозрачной стихии. Я из земли — меня создала ночь. Резкий вопль вырвался из ее губ; он не понял, было ли то рыдание или раскатистый хохот.

Он схватил ее своими сильными руками, не обращая внимания на ее сопротивление. Схватил, словно непослушного ребенка, и понес вниз, в сад, принес к озеру и бросил вместе с одеждой прямо в воду. Она поднялась оглушенная, испуганная. Он пустил каскады — ее окружали серебристые брызги.

Она громко смеялась. «Иди, — позвала она, — иди ты тоже». Когда он подошел, она увидела, что у него идет кровь. Крупные капли падали со щек, с шеи и с левого уха. «Я укусила тебя», — прошептала она.

Он кивнул. Она выпрямилась, обвила его руками и воспаленными губами стала пить его красную кровь.

— Ну, а теперь? — воскликнула она.

Они поплыли. Потом он побежал в дом, принес ей плащ и когда вернулся, она только сказала:

— Благодарю тебя, дорогой.

Они лежали под большим буковым деревом. Было жарко… Измяты, измучены были их ласки, объятия и сладостные сны. Как цветы, как нежные травы, над которыми пронеслась буря их любви. Потух пожар, жадною пастью пожравший себя самого: из пепла поднялась жестокая, страшная ненависть. Они посмотрели друг на друга — и поняли, что они смертельные враги. Красные линии на ее ногах казались ему страшными, противными — на губах у него выступила слюна, будто он пил из ее губ горький яд. А маленькие ранки от зубов ее и ногтей горели, болели и пухли…

«Она отравит меня, — подумал он, — как когда-то отравила доктора Петерсена».

Ее зеленые глаза скользили по нему возбуждающе, насмешливо, нагло. Он зажмурился, стиснул губы, крепко сжал руки.

Но она встала, обернулась и наступила на него ногой — небрежно, презрительно.

Он вскочил, придвинулся вплотную — встретил ее взгляд: она не сказала ни слова. Но подняла руку. Плюнула ему в лицо и ударила. Он бросился на нее, схватил ее тело, вцепился в ее локоны, повалил ее на землю, ударил, схватил за горло.

Она упорно боролась. Ее ногти разорвали ему лицо, зубы вонзались в руки и в грудь. Но в крови встретились внезапно их губы — нашли друг друга и со страшной болью слились…

Но он схватил ее, откинул прочь, далеко, — и она без чувств упала в траву. Он зашатался, опустился на землю, поднял глаза к лазурному небу — без воли, без мысли, желания, — прислушался к ударам своего пульса…

Наконец глаза его сомкнулись…

Когда он проснулся, она стояла перед ним на коленях. Локонами осушала кровь с его ран, разорвала сорочку на длинные полосы и стала его перевязывать…

— Пойдем, любимый, — сказала она, — надвигается вечер.

На дорожке валялась яичная скорлупа. Он стал шарить в кустах и нашел разоренное гнездо клеста.

— Негодные белки, — воскликнул он. — В парке, они прогонят отсюда всех птиц.

Их слишком много

— Что же делать? — спросила она.

Он ответил: «Убить несколько штук».

Она захлопала в ладоши. «Да, да, — засмеялась она, — мы пойдем на охоту».

— У тебя есть ружье? — спросил он.

Она подумала. «Нет — кажется, нет, надо купить… но постой-ка, — перебила она себя, — ружье есть у старого кучера. Иногда он стреляет в чужих кошек — они часто забираются в наш сад».

Он отправился в конюшню. «Здравствуй, Фройтсгейм, — сказал он. — У тебя есть ружье?»

«Да, — ответил старик, — принести его вам?» Франк Браун кивнул, потом спросил: «Скажи-ка, старик, ты ведь хотел покатать внуков на Бианке? В воскресенье они были, кажется, здесь — но я не видел, чтобы ты их катал».

Старик пробурчал что-то, пошел в свою комнату, снял со стены ружье. Вернулся и молча принялся его чистить.

— Ну? — сказал Франк Браун. — Ты не ответишь на мой вопрос?

Фройтсгейм пошевелил сухими губами. «Не могу…» — пробормотал он.

Франк Браун положил руку ему на плечо: — Будь же благоразумным, старик, скажи, что у тебя на душе. Ведь со мною, кажется, ты мог бы быть откровенен.

Кучер сказал: «Я не хочу ничего принимать от барышни — не хочу от нее никаких подарков. Я получаю жалованье — за него я работаю. А больше я не хочу».

Он понял, что переубедить этого упрямца невозможно, и решил сделать маленький вольт — бросил приманку, на которую тот неминуемо должен попасться.

— А если барышня потребует чего-нибудь от тебя, ты разве не сделаешь?

— Нет, — продолжал упрямый старик, — не сделаю ничего, что не входит в мои обязанности.

— Ну, а если она тебе заплатит, — не унимался Франк Браун, — ты сделаешь?

Кучер все еще не хотел сдаваться. «Смотря по тому…» — прошамкал он.

— Не будь же упрямым, Фройтсгейм, — засмеялся Франк Браун. — Не я, а барышня просила одолжить у тебя ружье, чтобы пострелять белок, — ведь это же не имеет ничего общего с твоими обязанностями. А за это — понимаешь: в отплату за это — она тебе позволяет покатать внуков на Бианке. Услуга за услугу, согласен?

— Пожалуй, — согласился старик. Он подал ружье и коробку патронов.

«Вот, возьмите и их, — воскликнул он. — Я хорошо заплатил, ничего ей не должен». — «Вы поедете сегодня кататься, молодой барин? — продолжал он. — Хорошо, в пять часов лошади будут головы». Он позвал конюха и велел ему сбегать к сапожнику за внуками. Чтобы вечером тот прислал детей покататься…

Рано утром Франк Браун стоял под акациями, целовавшими окна Альрауне. Он коротко свистнул. Она открыла окно и крикнула, что сейчас сойдет вниз. Легкими шагами спустилась она по лестнице и перепрыгнула через несколько ступенек крыльца. Подбежала к нему.

— На кого ты похож? — вскричала она. — В кимоно? Разве так ходят на охоту?

Он засмеялся: «Ну, для белок и так сойдет. А вот на кого похожа ты?»

Она была в костюме охотника Валленштейна. «Разве тебе не нравится?» — воскликнула она.

На ней были высокие желтые ботфорты, зеленая курточка и огромная серовато-зеленая шляпа с развевающимися перьями. За поясом старый пистолет, на боку длинная сабля.