Алексей Тарасенко - Бедный Енох

Я отвечаю резко выставленным вперед, выхваченным из-за пояса пистолетом, но Пашкевич только смеется:

— И что же? Пристрелишь меня, так и не выяснив много чего интересного?

Я мнусь:

— Ну, например, чего?

Пашкевич садится прямо в снег, все время блаженно-загадочно улыбаясь. Он, видимо, чувствует себя хитрецом, всех обведших вокруг пальца, и теперь торжествующего свою сумасшедшую победу.

— Ну, например, я тут кое-что про тебя выяснил. Помнишь, я говорил тебе что коллеги твоего отца его и убили?

— Да, было дело.

— Ну так вот. Почему это все произошло — ты тоже знаешь. Но ты не мог знать, Андрей, при этом, что они же, под предводительством Приятеля Сараткова после пытались убрать и тебя.

— Да? А зачем?

— Они думали, что ты так же в курсе их дел, и можешь их сдать. Как ты думаешь, почему Приятель Сартакова одобрил твою кандидатуру при поступлении на работу?

— Ну и почему?

— Да потому, — Пашкевич устраивается в снегу поудобней, кряхтя, — что больно уж любопытно было ему, почему ты не покончил с собой после того, как они вкололи тебе лекарство, от которого люди с ума сходят. Кроме этого, он желал знать, знаешь ли ты о его делишках или нет, и он искал недостающую часть компромата, на себя, без которой все остальные бумаги «не работали».

Все становится на свои места, и это потрясает. Впрочем, показывать это мне сейчас не с руки, что и видит Пашкевич, наверняка ожидавший с моей стороны другой реакции. Да, только лекарство это, о котором говорит сейчас Дмитрий, некогда было придумано ангелами.

— То есть, подозревая, что я что-то про него знаю, и убрать ему меня не удалось он решил меня держать поближе к себе?

— Совершенно верно — улыбка Пашкевича из довольно-дебелой превратилась в улыбку дебелого бесконечного счастья — как говориться держи друзей при себе близко, а врагов — еще ближе. Как там, кстати, эти бумаги, что я дал тебе?

— Я отдал их Сартакову.

Пашкевич засмеялся, так что изо рта у него в разные стороны полетели слюни:

— Ну ты да! О!! — Дмитрий со смеху бьет кулаком по земле — они же два сапога — пара!

— Да? А мне казалось Сартаков заинтересовался, и у них в отношениях с Приятелем возникло напряжение.

Пашкевич резко перестал смеяться:

— Да? Думаешь, Сартаков не причем?

— Не знаю…

— Ну так вот — немного отдышавшись продолжил Дмитрий — тебе вкололи лекарство, Андрюш, которое предназначалось мне, а так как по нему в ГБ строгая отчетность, то, чтобы убрать тебя, Приятель употребил половину моей дозы. Вот от того-то мы с тобой и не сбрендили окончательно от уколов, хотя, признаюсь, у меня были с этим ну очень серьезные проблемы. А как у тебя?

— У меня — отвечал я — тоже. Был момент и я думал что не выдержу…

— А сейчас?

— Сейчас — вроде все, ничего нет, помутило — да прошло…

— Везет же! — как мне показалось, Пашкевич сказал это искренне — а я вот все еще вижу это. И слышу. Мне стоило огромных усилий это преодолеть, затравить свои эмоции, а еще — делать вид на людях, будто я нормальный человек и ничего такого со мной не происходит. Но ты, видать, Андрей, из другого теста сделан…

Я же никогда не расскажу Пашкевичу, как «преодолел» ситуацию.

— И теперь ты решил отомстить всем своим обидчикам, устроив заваруху на Кавказе? — я продолжаю разговор, уже опустив пистолет.

— Да, за то, что они сделали со мной.

— Ну, а почему бы тебе не отомстить Приятелю — и на этом все? Ты же, при всех своих таких… возможностях… мог бы сделать это очень изощренно-болезненно?

Но Пашкевич считает что виновата больше система, нежели Приятель, который, как Дмитрию кажется, просто ее порождение.

— И что? — я повышаю голос — ты хотя бы понимаешь, что спецслужбы МОГКР просто сплавили тебя сюда, не рассматривая тебе всерьез как своего партнера?

— А мне-то что? — Пашкевич постепенно становится похожим на нормального человека, что не может не пугать — я добился своего, того, что хотел.

— А этот бред про зомби?

— Думаешь — бред?

— Ну, я-то понимаю, что тебя этому научили ребята, некогда заказавшие тебе мою душу…

— Именно! Именно они, родные!

— Но разве ты не понимал, что это никогда не покажут по телевизору?

— Тут я просто рассматривал одну из вероятностей… чем черт не шутит? А вдруг? Все увидят, не поверят — а потом — раз! И окажется, что я говорил правду!

— И ты захотел, используя свои такие… навыки придти сюда, и из мертвых солдат создать себе армию? Армия мертвецов взрывает Кавказ?

Дмитрий, кажется, искренне не понимает, чему я возмущаюсь, впрочем мне и самому, уже вдосталь навидавшемуся всяческого «сюра» уже давным — давно было пора всему этому перестать удивляться.

— А что? — Дмитрий уже начинает говорить, будто оправдываясь — зато система рухнет!

— КГБ??

— Да!

Все! Финиш! Мне хочется пристрелить этого Пашкевича, впрочем, я понимаю и то, что у парня были все основания стать неадекватом. Другое дело — попав в такой переплет он не сдался, а стал сопротивляться, и, более того, живет со своим «вколотым» сумасшествием дальше, так что не мне его судить.

— Ладно — говорю я, стараясь чтобы мой тон был максимально примирительным — Дмитрий, я думаю что ты… можешь идти. Ты достаточно настрадался и я, если ты мне пообещаешь, что скроешься и больше никогда не попадешь в поле зрения КГБ, отпущу тебя.

Пашкевич снова начинает ехидствовать, вместо того, чтобы воспользовавшись моим приступом великодушия по-тихому смыться:

— Что? Рискнешь своей карьерой в КГБ? — спросил он меня демонстративно ковыряясь в носу.

— Я? Я увольняюсь из Комитета. Боюсь, в Москве вскоре за причастность к ГБ будут вешать. Достанется, как всегда, прежде всего самым незащищенным, то есть мне и таким как я рядовым служакам.

Пашкевич, как показалось, мне сочувствует:

— Спасибо тебе. Но напоследок скажу только, что все равно — берегись Приятеля Сартакова! Если он не будет уверен в том, что ты его не разоблачишь, то он может пойти на все, как с твоим отцом.

Я согласно покачиваю головой:

— Значит ты считаешь, что нас пытались убить вколов эту сывортоку? — я все еще не совсем верю, вернее даже просто не могу ощутить это, что такое могло вообще случиться.

— Да. Просто дозу поделили на двоих, и нам досталось меньше, чем всем остальным.

— И потом… потом Приятель стал за тобой гоняться, чтобы убить, обвинив в том, что ты, дескать, повел свою игру?

— Да. Я же остался жив, не смотря ни на что, и стал для него серьезной помехой!