Роберт Мазелло - Кровь и лед

— В кармане у меня лежал пузырек с морфином.

— Вы ему его дали?

На ее лице проявилось странное загадочное выражение.

— Нет. Он казался таким поздоровевшим, что я решила приберечь лекарство… из боязни, что у него в будущем возникнет рецидив и морфин еще может понадобиться. — Она подняла глаза. — Его было очень тяжело достать.

— Как и сейчас. Одна из немногих вещей, которые не изменились, — ответил Майкл. — Но очевидно, ваш друг поправился. Полагаю, вы испытали огромную радость, да и гордость, наверное.

— Гордость?

Гордость от чего? Ей никогда в жизни не пришло бы в голову говорить про себя в таких словах. С тех пор как Элеонор узнала о дьявольской жажде Синклера (и стала помогать ее утолять), она уже не испытывала никакой гордости. А после того как впервые удовлетворила и собственную потребность, не чувствовала ничего, кроме постоянного отвращения к самой себе.

— Что вы сделали после того, как он выздоровел, а война закончилась? Оба возвратились в Англию?

— Нет, — ответила она, помолчав несколько секунд. — Мы так и не вернулись домой.

— Почему?

А как им было возвращаться, учитывая, в кого — или во что — они превратились?

В то время как Синклер поправлялся, Элеонор, напротив, начала сдавать. Посещение палаты с лихорадочными не прошло без последствий, и уже на следующее утро Элеонор почувствовала начальные признаки болезни — слегка кружилась голова, а кожа покрылась липкой горячей испариной. Она изо всех сил старалась скрыть лихорадку, поскольку понимала, что как только ее отстранят от обязанностей, она не сможет видеться с Синклером; но долго это не продлилось. Зайдя с миской ячменной похлебки в палату, медсестра запуталась в собственных ногах и вывернула суп на пол. Благо еще, что не рухнула прямо на Синклера. Тот успел ее подхватить и позвал на помощь.

В палату нехотя вошел санитар с платком на лице и окурком сигары, заткнутым за ухо, но, увидев, что плохо сделалось не очередному умирающему солдату, а Элеонор, ускорил шаг.

Синклер выглядел подавленным, и девушка уже в полубессознательном состоянии постаралась его успокоить, заверив, что с ней все будет в порядке. Элеонор препроводили в сестринское отделение в башне, где Мойра немедленно дала ей глотнуть портвейна (для нее всегда было загадкой, как подруге удавалось раздобыть выпивку) и уложила в постель. Из того, что происходило в последующие дни, Элеонор почти ничего не помнила, за исключением встревоженного лица Мойры и… нависшего над ней Синклера в ту проклятую ночь.

Элеонор умолкла и только теперь заметила, что журналист держит маленькую машинку, издающую тихий шуршащий звук. Она находилась словно в прострации.

— Так почему вы больше не вернулись в Англию? — повторил вопрос Майкл.

— Там нам были бы не рады, — сказала она наконец, опираясь на руки за спиной. — Не в то время и не таким, как мы… Мы стали персонами… как же это называется… — Ее начинал смаривать сон, а мысли страшно путались. По-видимому, подействовало лекарство, которое дала ей доктор. — В общем, людьми, которых изгоняют из собственной страны.

— Персонами нон грата?

— Верно, — пробормотала она. — Забыла выражение… Персонами нон грата.

Раздался легкий щелчок, и красная лампочка на маленькой шуршащей коробочке в руке Майкла замигала.

— Кажется, ваш огонек угасает.

— Ничего страшного, разожжем его в другой раз, — ответил Майкл. — Думаю, сейчас вам надо немного поспать.

Он осторожно поднял ей ноги с пола и уложил на кровать.

— Но мне еще предстоит сделать обход… — произнесла она, отчаянно пытаясь удержать голову, которая валилась на подушку.

Ее охватывало нарастающее беспокойство. Почему она лежит, когда должна обходить палаты? Почему занимается болтовней, в то время как солдаты умирают?

Она почувствовала, как с ног ей снимают тапочки.

— Я давно должна была заступить на дежурство…

Как только веки Элеонор сомкнулись, Майкл укрыл ее одеялом. Она стремительно провалилась в сон. Он спрятал диктофон и блокнот в сумку, затем задернул затемняющую шторку и выключил свет.

Некоторое время он продолжал стоять у кровати в полумраке тихого помещения, словно часовой. Прямо как несколько месяцев назад, только совсем в другой палате… Одеяло едва вздымается в такт слабому дыханию, голова слегка повернута на подушке. Интересно, где Элеонор сейчас? И что за странная последовательность событий привела к такой ужасной развязке? Оказаться связанной цепью и приговоренной к смерти в море. Вопрос, который он, хоть убей, не знал, в какой форме и когда задать. Одному Богу известно, как она отреагирует, если он разбередит ужасную душевную рану. А время летит неумолимо; его командировка заканчивается меньше чем через две недели… Шелковистые пряди ее волос разметались по лицу, и у Майкла возник внезапный порыв убрать их в сторону, однако он поостерегся беспокоить девушку. Она наверняка унеслась куда-то очень-очень далеко… в место и время, которые давным-давно канули в Лету.

ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ

19 декабря, 14.30

До тех пор, пока Шарлотта не подсунула ему образец крови на анализ, Дэррил, можно сказать, жил и не тужил. Занимался себе исследованиями крови и мышечных тканей Cryothenia Hirschii и предвкушал тот день, когда открытие принесет ему славу и известность в научном сообществе. Первоначальные результаты оказались крайне любопытными: выяснилось, что кровь рыбы не только полностью лишена гемоглобина, но еще и обладает удивительно малым уровнем гликопротеинов, выполняющих в организме функцию антифриза. Иными словами, эти рыбы могли комфортно себя чувствовать в ледяных водах Антарктики при условии, если соблюдали в воде крайнюю осторожность. Этот вид противостоял воздействию льда даже хуже, чем все прочие белокровки, которых изучал Дэррил, — при соприкосновении с ледяными кристаллами их тела промерзают насквозь молниеносно. Вероятно, первого представителя Cryothenia Hirschii — еще два находились в аквариуме — он поймал благодаря тому, что рыбы эти предпочитали держаться поближе к берегу и плавать в теплом течении воды, которая сливалась одной из протянутых из лагеря канализационных труб. А может быть, им просто нравится рассеянный солнечный свет, проникающий на глубину сквозь проруби в домике ныряльщиков. Каким бы ни было объяснение, Дэррил сиял от радости и смаковал каждую новую крупицу полученной информации, подтверждающую, что он действительно открыл доселе неизвестный науке вид.

Наконец он вспомнил и об образце крови, анализ которого пообещал Шарлотте выполнить. Вытащив пробирку из холодильника, он отметил, что вместо имени владельца крови на ней значатся лишь инициалы — Э.Э. Он быстро перебрал в уме всех работающих на станции ученых, однако не припомнил никого, чьи бы имя и фамилия начинались на «Э». Значит, анализ предназначается для кого-то из «батраков». Этих он знал плохо, тем более что из тех немногих, с кем успел познакомиться, двоих называли не по именам, а «лосем» и «стейком». Но помимо отсутствующего имени, биолога смущало и то, что Шарлотта не снабдила его никакими конкретными указаниями относительно того, что именно следует искать. Неужели доктор Барнс не знает, как должно выполнять обязанности медика?