Рене Маори - Темные зеркала. Том второй

– Я и вправду не совсем понял…, – сказал я жалобно. – Не совсем… Но, кажется, в этом был заложен какой-то смысл? 

– Смысл! – фыркнула Лена, становясь прежней. Ушла куда-то и вернулась с колодой карт.

– Сейчас-сейчас, – лихорадочно бормотала она, в поисках какой-то одной-единственной. – сейчас… Вот!

Я взял в руки этот клочок бумаги, и уставился на него. Это была карта «Повешенный». Человек, висящий вниз головой, одна нога согнута в колене…. 

– Но, – сказал я и замолчал. 

– «Повешенный», – свистящий шепот Лены стал угасать, и на последней умирающей ноте, словно бы для себя, она пробормотала, – Это карта жертвы.

Все оказалось просто до отвращения. Сколько раз в этой самой комнате Лена гадала мне и всем желающим. Я знал эту потрепанную карту наизусть. Какие только фокусы не выкидывает наше сознание. Она подозрительно взглянула на меня и снова залилась слезами. Тут в замочной скважине заскрежетал ключ, и на пороге возник Алекс. Сказать честно, мы его не ждали. И у меня вдруг появилось чувство, что я любовник, застигнутый, приехавшим из командировки, мужем. Крупский имел на физиономии то же «интересное» выражение. Мы замерли, как жены Лота, в предвкушении семейной сцены.

Алекс как-то бочком протиснулся в комнату, словно стеснительный гость и присел на краешек дивана. Лена выжидающе смотрела на него. Так мы втроем и рассматривали его, как какую-то театральную афишу. 

– Леночка, – застенчиво пробормотал Алекс и умолк. Наступило тягостное молчание. 

– Кофе хочешь, – тусклым голосом спросила Лена. – Я сделаю. 

– Да-да, – вежливо ответил Алекс. И тут же добавил, – Ты не думай, я не вернулся. Мне просто ДВД плеер забрать… Он же… мой… 

– Пожалуйста, пожалуйста, – так же вежливо ответила Лена из кухни. – Здесь все твое. Все и забирай. Все равно я скоро переселяюсь на пляж. 

– С чего бы? – кротко спросил Алекс. 

– А с того, что мне нечем платить за эту квартиру. Она для меня слишком дорогая, – не менее кротко подытожила Лена. И вышла из комнаты. Пока она там гремела чашками, Алекс сидел молча, но было видно, что сидеть ему не слишком удобно, и в любую минуту он вспорхнет и кинется к двери. Мы с Крупским затаили дыхание. В воздухе веяло грозой. И более всего страшил первый удар грома. Но, как ни странно, грома не случилось. Алекс допил свой кофе из малюсенькой чашечки. Из своей чашечки. Поговорил о погоде и откланялся. Уже с порога он крикнул Лене, опять засевшей на балконе: 

– Я буду давать тебе тысячу в месяц до развода. Пока за квартиру хватит… Он прекрасно знал, и мы все знали это прекрасно, что тысячи ни на что не хватит, и что все остальные дыры и долги за прошлые месяцы она будет покрывать из своей зарплаты еще долгое время. А потом все равно станет искать что-то дешевое, И найдет, конечно, в самом захудалом районе, в трущобах…. Крупский вышел проводить его, и из коридора до меня донеслись обрывки фраз: «…я хочу жить как человек… они по три раза за год ездят за границу… мне зарплату прибавили, я хочу сохранить хоть немного…» Он просто бежал, чтобы начать с нуля. Без долгов. Долги оставлял жене, и все их общие проблемы, весь их быт, весь интим, он все оставлял ей. Она должна была принять этот щедрый дар и ухитриться  не сойти с ума. Ничтожный Алекс выходил в большой мир, где крутились богатые аборигены, где он был «великим модельером» и ездил за границу три раза в год. Он продавался за миску чечевичной похлебки. Но это была его правда. Он желал жить так, и это было его право. Он менял на это жену, друзей, свои детские воспоминания и просто справедливость. После развода он сможет выгодно жениться на местной девице с короткими ногами и лошадиными зубами, и полностью стать для нас иностранцем. Хотя все мы живем тут же, рядом. Но нас теперь нет в его жизни. Впрочем, на его особенный интерес я никогда и не претендовал.

Я вышел на балкон. Она сидела на высоком ободранном стуле, который, по-видимому, выкинули из какого-то бара. Сжимая кулаки, и слепыми глазами глядя куда-то в пространство, она шептала. Я наклонился, чтобы услышать. «Где стол был яств, там гроб стоит», и снова «где стол был яств, там гроб стоит». Она твердила эту строку, словно заклинание. По распухшему лицу текли слезы. А рядом на перилах сидел ее кот и неотрывно смотрел на светлые капли, бегущие из человеческих глаз. И даже потрогал их один раз мягкой лапой. В какую-то минуту я вдруг испугался за ее рассудок. Желая отвлечь ее, спросил первое, что пришло на ум: 

– Что написано здесь, – спросил я указав на неоновую рекламу напротив. 

– «Ковры ручной работы», – как автомат ответила она. 

– А правее? 

– Ковры израильского производства, – последовал четкий ответ, но уже более окрепшим голосом. 

– А за перекрестком? 

– «Пионер». 

– Вот и умница, – сказал я. – Жить будешь. Память на языки и реакция на вопросы в норме.

Думаю, что большего никто не смог бы сделать. Но на тот момент и это было прорывом. Лена была уже в состоянии говорить с нами, и пить с нами.

После торжественного вручения нам алексовой вдовы, жизнь потекла более или менее размеренно. Все мы работали. И поэтому могли встречаться только вечерами или в шабат. Собирались у Лены, которая пока могла с грехом пополам оплачивать квартиру. Но позволить что-то еще, она уже не могла. Поэтому мы являлись нагруженными кофе и продуктами. Несли и сигареты. Ни я, ни Крупский на Лену никаких видов не имели. И мы оба мало ее интересовали как объекты вожделения. Казалось, что эту сторону жизни она отметала за ненадобностью. Первое время я с жадностью следил за поведением этой Медеи. Как далеко она смогла бы зайти в саморазрушении. От постоянных слез у нее испортилось зрение, и веки начали нависать как у старухи. Потом она вдруг взялась за ум и начала лечить глаза. «Сияние» не вернулось, но хотя бы ушла краснота, и взгляд стал более осмысленным. И реветь она почти перестала, это теперь случалось с ней не более трех раз за вечер. Она словно бы обдумывала какую-то навязчивую мысль. И днем, и ночью. Вроде бы была с нами, но постоянно отсутствовала. Со стороны могло показаться, что она почти успокоилась, и недалек тот день, когда кто-то сменит Алекса в ее сердце. Но я-то знал, что все совсем не так. Иногда она вдруг смотрела на меня, или сквозь меня, и в такие минуты я опять почему-то видел «железную деву», там в «Подземелье». До нас доходили слухи, что Алекс уже является полноправным членом этого клуба, имеет членский билет и посещается его дважды в неделю.

Однажды Лена призналась: 

– Я часто мечтаю, что бью его чем-то тяжелым, до синяков. Но потом понимаю, что он любит боль. И тогда мне становится обидно, что я даже таким образом не смогу отомстить за себя…. Все ему будет лишь в удовольствие.