Иван Катавасов - Коромысло Дьявола

Красочное видение отчасти отпустило его из тесных аудиовизуальных объятий. Причем добавило ему немало реалистичной детализации и ощущений, лишенных какой-либо приятственной зрелищности.

Не сходя с места, Филипп неприятно ощутил полуденный зной на непокрытой макушке. «Ети его по кумполу!» Ничуть не обрадовало его и нестерпимое площадное зловоние трех сотен немытых тел, «из рака ноги». Также нисколько не ароматизировал, не благорастворял средневековый воздух запашок гниющих кож, мокнущих в больших чанах по соседству. Да и сортирно-помойный навозный ручеек, огибавший сельскую площадь, вовсе не благоухал человеческим и скотским естеством.

«Хорошо в деревне летом, пристает дерьмо к штиблетам», — естественно и саркастически припомнил Фил Ирнеев.

«Скоропостижно и горелым мясцом потянет. Неужто инквизитор тамплиера прямо в доспехах, как консервную банку в собственном соку, запечет, поджарит?» — наш любознательный зритель успел-таки оглядеть высившуюся в центре площади поленницу дров и Т-образный крест на ней. И тотчас видение перенесло его в новый эпизод под своды романской базилики.

В центральном нефе собора немалое число монахов-доминиканцев служило заупокойную мессу. За отсутствием мирской паствы, скорбящих родственников, какого-либо новопреставленного бренного тела грозный «День гнева» мощными волнами раскатывался под высокими сводами. Казалось, он бурлит, клокочет, подобно морскому прибою ударяясь о стены храма.

Величественный реквием, в ту пору сокровенный для мирян, в своей катахрезе не призывал к покою. Звучал он как открытое немногим тайное предостережение, напоминание посвященным о грядущей неминуемой расплате, угрожающей всем нечестивым грешникам.

— Nil inultam remanebit. — Ничто не избегнет возмездия…Confutatis maledictis, flammis acribus addictis. — Проклятых сокрушив, обреченных пламени пронзающему…

Инквизитор с тамплиером на таинственной мессе не присутствовали. Видимо, по сюжету им не до богослужения и покаяния. Отчего пронзительное видение повлекло Филиппа дальше, в боковой притвор, тускло освещенный узкими прорезями высоких и глубоких оконных ниш с затемненными витражами.

В соборной полутьме доспехи тамплиера приобрели иссиня-чернильный цвет и начали испускать искрящееся сияние. А на белом одеянии доминиканца зловеще проступили темно-коричневые пятна черепов.

— …Даром стараешься, сьер апостолический инквизитор. Мне не в чем каяться. Мирская смерть меня не страшит. Ибо служил я и буду служить не твоему жалкому Назорею, но величайшему Ариману.

Моему бессмертному духу не пристало бояться ни светлого, ни темного пламени. В любую огненную стихию я свободно войду и выйду…

Неподвижно застывший, говорящий из-под забрала тамплиер напоминал чревовещающую металлическую статую или какого-то бездушного фантастического механического голема. Неуязвимого и несокрушимого. Напротив, хрупкий облик его противника едва ли оставлял сомнения в том, что инквизитор состоит из подверженных любому воздействию людской плоти и крови.

— Ты не понял, куда тебя завлекло твое нечестивое служение, манихеец, — печально подытожил беседу монах и в неуловимое мгновенье переменил внешний вид.

Внезапно доминиканец предстал старше на много-много лет; его коротко стриженные черные волосы превратились в пышные пепельно-седые локоны; пергаментную иссохшую кожу на лбу и на щеках избороздили глубокие морщины. Он раздался в плечах и значительно прибавил в росте.

Сейчас с его плеч ниспадает пурпурно-черная мантия с золотой перевязью, какая поддерживает небольшую книгу. На инкунабуле значится алмазная аббревиатура «P.D.T.» Лишь широкий кинжал на поясе по-прежнему остался в простых ножнах из черного дерева. Разве что на его массивной гарде заиграл зелеными огоньками большой изумруд.

— О кого я вижу! Какая встреча! — неподдельно изумился тамплиер-манихеец. — Сам доктор Рой-Бланш и его достославный гладий Регул оказывают мне честь. Примите мое восхищение вашим аноптическим обликом, сьер евангелический доктор…

— Не надо имен и велеречивости, тамплиер.

— Как вам будет угодно, высокочтимый сьер архонт. Даром что…

— Ты все еще не понимаешь, куда ты попал, нечестивец? — прервал его собеседник. Оглянись же, в конце концов, вокруг…

Бронированная фигура тамплиера как вдруг утратила неподвижность статуи. Она конвульсивно вздрогнула, страшно заскрежетав всеми металлическими сочленениями. Клацнуло решетчатое забрало, островерхий шлем покачнулся, свалился с головы еретика, дребезжа покатился по мраморному полу…

— Древнее зло? Твой асилум?

— Он самый. Весь этот храм Божий… Вижу: теперь ты уразумел, понял, нечестивый манихей.

— Отнюдь, архонт. Почему я до сих пор жив? Не исчез где-то в небытии, в междусмертии или посмертии? Отвечай же, проклятый сьер Альберин! — скрипнул зубами тамплиер, представший без шлема тоже глубоким морщинистым стариком с провалившимися глазами и острыми скулами.

— Для моего асилума ты уж лишен харизмы, бастард-архонтик. Не различает он в тебе и разумной души, апостат. Ты для него суть говорящее животное или бездушный скот. Иначе говоря, греховный секуляр, допрежь умерший первой смертью.

Был у тебя одно время бессмертный дух да весь вышел, нежить. Дондеже из пепла твоих пут укоренится древо, дух твой уйдет в унавоженную почву, дабы расточиться бесследно в нечестивой природе земнородной.

Для того ты сюда и призван мною, архонтик. Без асилума, без его ближней поддержки с этим ритуалом мне было не совладать. В неизреченном Промысле Господнем ты, твой князь света и тьмы Люцифер-Ариман осуждены и позорно бессильны, манихеец неразумный!

Так войди же спокойно в мирскую погибель, еретик!

Не ведомо мне, недостойному: быть может, Господь наш Пресвятой и Триединый смилуется над тобой и все же оставит тебе бессмертие души.

Прошу тебя, архонтик-апостат, прими не противясь судьбу свою…

Остолбеневший тамплиер несколько минут хранил молчание. Затем, несомненно понимая, что сопротивление бессмысленно, наклонился, поднял шлем с обломанным плюмажем, нахлобучил его на голову и безропотно позволил себя отвести к месту аутодафе.

Он самостоятельно взошел на поленницу, прислонился к столбу с перекладиной. Тотчас кипарисовые путы нерушимо соединили его с крестом.

При виде чернокнижника, послушного воле инквизитора, толпа ликующе завыла и стихла, как только толстый доминиканский монах развернул пергаментный свиток, принявшись оглашать вердикт инквизиции вместе с толкованием происходящего к всеобщему сведению.