Ури Геллер - Элла

— Мой хрусталь еще здесь? — он вынул кристалл из прорехи. — Заглянешь в него? Я-то в нем никогда ничего не вижу… Может быть, ты найдешь там ответ.

Элла протянула вниз руку, и взяла у него камень.

— Я вижу ногу, — медленно прошептала она. — Ногу под водой, и ее держит чья-то рука.

— О Боже! Господи, Боже мой!..

Она протянула кристалл обратно, но он не прикоснулся к нему, и кристалл упал среди камней.

— Я должен рассказать тебе, — начал Гунтарсон, — как мне достался этот камень…

Глава 45

— Мне было тринадцать. Мы с матерью жили в домике у озера, и я часто наблюдал, как возвращаются корабли. В основном, это были моторные яхты тридцати-сорока футов в длину, но попадались и грузовые, которые возили лес и шкуры. И рыбацкие суденышки тоже. Все они проходили совсем рядом с нашим домом, потому что это самое узкое место в озере. Узкое, мелкое и каменистое. Многие из лодок садились там на мель, и благодаря им приятель моей матери зарабатывал на хлеб — чинил их в проливе Рейкьявика.

Гунтарсон рассказывал ровным голосом, не глядя ни на Эллу, ни на лежавший на земле камень. Солнце поднималось всё выше, пустыня постепенно раскалялась.

— Однажды компания рыбаков приплыла из деревушки Тут-Эд, в верхней части озера. И они напоролись на мель. Я наблюдал за ними. Они пытались снять яхту с камней, пробили днище, и она опрокинулась. Затонула она очень быстро. Рыбаки вовремя вынырнули через борта, но вместо того, чтобы плыть к берегу, задержались там, плавая на одном месте возле затонувшей посудины. Это очень опасно.

Сначала я решил, что они с ума посходили. А потом услышал крики. В своем сознании. До меня оттуда было около мили, но я слышал крики утопающего, как будто до него было не дальше, чем до этих хижин. Телепатия, понимаешь? Мысленные крики.

Он, должно быть, знал, что был телепатом — он умел передавать сообщения. Знал ли он, что там был я и слышал его — не могу сказать, но во мне звенели его крики: «Я застрял! Я в ловушке! Спасите! На помощь! Человек тонет!» — он оказался в трюме, когда корабль перевернулся, и внутри корпуса прибывала вода.

Я уже умел тогда принимать телепатические сообщения. Мама все время экспериментировала со мной. Но в те дни у меня не очень-то получалось их передавать. Мой разум тогда не был так дисциплинирован. Я попытался мысленно крикнуть в ответ: «Помощь идет!» — и побежал искать дядю Кларенса.

Катер Кларенса первым добрался до места крушения, и я был на носу. Но когда нам оставалось проплыть еще около полумили, я ощутил гаснущие мысли попавшего в ловушку человека. Это были его последние слова детям, последнее «люблю» жене — и обещание для меня. У него в рюкзаке лежало нечто. Нечто ценное. «Достань сумку. Вытащи ее. Ключ внутри. Достань его и возьми себе». Это были его последние слова: «Это твое!» Я и сейчас их слышу — внутри. Я никогда их не забывал…

Мужчины вытащили из корпуса лодки его тело — тело, но не рюкзак. И мысль о нем так и застряла у меня в голове. Спустя годы я нашел его семью по его идентификационному браслету, и они рассказали мне, что прапрадед этого человека был египтянином, эмигрантом, который работал на строительстве моста Брунеля в Бристоле — он выкопал этот ключ, или чем бы он там ни был, в холмах. Так кристалл попал в руки их семьи. Но когда лодка затонула, я об этом и понятия не имел. Я только получил сообщение того человека.

Я умолял Кларенса отвезти меня обратно к затонувшей яхте, но он не захотел. Там все должно оставаться как есть, пока не прибудет спасательное судно — так он сказал. Тогда я стал упрашивать маму. А чтобы разжечь в ней азарт, говорил, мол, только представь себе, что там может быть, в рюкзаке утонувшего матроса. Что-то очень-очень ценное…

Может быть, драгоценный камень, сказала она. Это она так чувствовала. Драгоценный камень, завернутый в шерсть. Мы оба страшно взволновались. А мама никогда не могла мне ни в чем отказать…

Мы отправились туда на катере Кларенса и выбрали для этого плохой день. Все утро шел дождь, а после полудня он превратился в сплошной ливень. Уровень озера начал подниматься. Мы очень осторожно вошли в пролив, но два или три раза задевали дном о камни. Конечно, это было сущее безумие — плыть в такую ужасную погоду.

Мама бросила якорь у носа затонувшей лодки, и разделась до купальника. Мы знали, что в перевернутом корпусе есть дыра, потому что были рядом, когда Кларенс и спасатели прорубали себе путь в трюм. Мама перегнулась через борт нашего катера. Вода была ледяная, а дождь лупил так, что коже становилось больно. В воде были видны глинистые, мутные завихрения течений. Мама один раз глубоко вдохнула — и исчезла под поверхностью воды.

Прошла минута, но она все еще не появилась. На то, чтобы разглядеть ее в темной воде, и надеяться было нельзя. Я искал ее мысленно, пытался почувствовать ее, там, в трюме. Она прекрасно плавала — но ей не следовало так долго находиться внизу. А что, если она застряла? Сумеет ли она найти в лишенном света трюме дорогу обратно к отверстию? Она могла удариться, и потерять сознание…

Я не мог уловить никакого телепатического отклика. Если она действительно была без сознания — это объяснило бы, почему я ничего не чувствую. Я пытался передать ей: «Как ты? Ты в порядке?» — но единственное, чего мне на самом деле хотелось — это спуститься в воду и найти ее.

Прошли почти две минуты.

И тут она вынырнула, с радостным криком и синей массой мокрой ткани в руках. «Я его достала, я нашла!» — кричала она, и размахивала над головой свертком, от которого летели во все стороны брызги, и при этом снова уходила с головой под воду. В пяти ярдах от меня она вдруг вскрикнула — это был совершенно жуткий звук! — и исчезла под водой. Когда ее лицо вновь показалось, оно было искажено криком и мукой. Она кричала: «Моя нога, моя нога!» Она провалилась прямо в дыру в обшивке, и разорванные края впились ей в лодыжку. Металл поймал ее в капкан.

Она держала голову над водой, но синий сверток тянул ее вниз. Я подгреб к ней, и взял эту штуку у нее из рук. Это обеспечило ей некоторую свободу, и я дотянулся до ее рук. Но когда она изогнулась, чтобы ухватиться за меня, корпус затонувшей лодки еще чуть накренился, и утянул ее вглубь.

Она сразу вынырнула, отчаянно стремясь выбраться на поверхность, но теперь ее нос и губы едва могли глотнуть воздуха. Она кричала, и, крича, нахлебалась воды.

Я запаниковал. Нырнул как был, во всей одежде — и потратил еще полминуты на то, чтобы освободиться от нее в воде — иначе я бы тоже утонул. Потом нырнул снова, чтобы попытаться вытащить ее ногу, но острые зубья только глубже впились в плоть. Я ничего не видел, все приходилось делать на ощупь. Даже через пять футов водяной толщи мне были слышны мамины крики.