Брайан Стэблфорд - Лондонские оборотни

Я не счел для себя важным читать остальные части книги, ведь мой план лечения, каким я его видел тогда, заключался в обращении к здравому смыслу моего подопечного. Я хотел заставить его понять, что он не был и не мог быть лицом, изображенным в повествовании (хотя, разумеется, был же кто-то подлинным автором этой книги, ставший впоследствии некоей аллегорической фигурой). В то же время я старался убедить своего пациента, что мир никоим образом не является таким мрачным, как он вообразил себе, и в нем существует достаточно поводов для оптимизма. Я искренне верил, что, если бы мне только удалось прорваться сквозь стену меланхолии, которой он себя окружил, и ослабить его бредовые иллюзии, то он почувствовал бы себя более свободным, и открыл мне свое подлинное имя и свое истинное место в мире. Увы, мой оптимизм по поводу собственных способностей оказался несостоятельным, и я не сумел с помощью доводов рассудка достичь благополучного исхода, этот человек проявил себя более бескомпромиссным, чем я надеялся.

В течение тех трех лет проведенных в Чарнли, Адам Глинн сделался весьма дружелюбным, казалось, он сильно привязался ко мне, да и мне он нравился. Я считаю, что из всех бредовых иллюзий, какие мне приходилось встречать, его бред был самый занимательный, самый необычный и самый неуязвимый для споров. В противоположность большинству тех несчастных, страдающих искаженным взглядом на мир, он скоро утратил всякую охоту спорить и доказывать истинность своих утверждений. Никогда он не проявлял растерянности и не погружался в упорное молчание, даже во время споров, которые я считал разумными и убийственно аргументированными. Человек, наблюдающий со стороны за нашими более поздними встречами, мог бы подумать, что мой пациент изучает мою точку зрения на мир с той же пытливостью, с какой я изучаю его позицию. Глинн упорно старался понять логику моих рассуждений, хотя ни на секунду не собирается согласиться с тем, что она безупречна. Он читал книги из моей библиотеки, в том числе и работы о безумии, трактаты по медицине, философии и естественным наукам, с удовольствием обсуждал со мной их содержание, неизменно интерпретируя в свете своей примечательной мрачной теории. В конце концов, мне пришлось сделать заключение, что я никогда не смогу разбить аргументы Глинна при помощи разума, так как они полностью и в самом деле защищены от рациональной критики.

Глинн был непреклонно убежден в том, что мир постоянно изменяет свою основную природу и история, основанная на современных доказательствах, не более чем видимость. Наша память, уверял он, настолько подвержена ошибкам, что открыта для постоянной перестройки, и то же самое можно сказать о печатных текстах. Некоторые из текстов, сохранившиеся с давних времен, утверждал он, перечисляют имена людей, на самом деле никогда не существовавших, в то время как многие авторы, писавшие значительные исторические труды, полностью исчезли из пределов нашей досягаемости. И даже те тексты, которые были некогда написаны реально существовавшими людьми, теперь уже более не содержат того, что первоначально было изложено их авторами.

Однажды я сказал, что не могу поверить в подобный упорядоченный процесс порчи и переделки, несомненно, предполагающий в высшей степени тщательные усилия какого-то богоравного, но злонамеренного существа. В ответ он лишь заметил, что это происходит из-за недостатка моей способности верить, но определенные создания, занимавшиеся именно такого рода деятельностью, бывали в действительности.

Этот случай был одним из самых печальных в череде наших постоянных бесед, я ощущал как ужасную несправедливость тот факт, что столь умственно развитый человек настолько утратил ощущение реальности. Вместо рациональных логических рассуждений он использует абсурдные домыслы о каких-то вредителях. Какой же Творец, спросил я себя, воплотил человека в таком образе, что безумие вообще могло оказаться возможным?

Я сам почувствовал определенное отчаяние, когда, пробыв на моем попечении свыше трех лет, Адам Глинн сообщил мне, что решил умереть. Он самым серьезным образом попросил меня не горевать по нему и заверил, что, хотя он будет мертвым, насколько я или кто-то другой сможет судить, он все же вернется к жизни в иное время. Это произойдет, сказал он, когда, Железный Век, полный надежд, подойдет к предназначенному ему концу, и люди наконец-то будут готовы дать начало Веку Разума. Он не совершил над собой никакого насилия, но после того, как принял это роковое решение, его здоровье очень быстро сдало, и, хотя я вызвал Фрэнклина, чтобы прибегнуть к его помощи, наше вмешательство оказалось тщетным. В течение недели сердце Глинна не выдержало и разорвалось.

Хотя я связался с его поверенными, через которых он в свое время получил средства на свое содержание, они не смогли мне помочь определить его настоящее имя или найти каких-то родственников. В конце концов, я предал его земле в склепе на территории Холла, где в течение нескольких столетий покоятся кости многих Чарнли и Остенов.

На протяжении тех лет, что Адам Глинн находился в Чарнли, у него бывал только один посетитель, и он назвал себя Пол Шепард. Когда я впервые познакомился с этим молодым человеком, я пытался привлечь его на свою сторону с целью объединить усилия и убедить Глинна в ложности его бреда, но Шепард вежливо отклонил мои просьбы. Глинн ему друг, сказал он, и он не может присоединиться ни к какому заговору против него. Вскоре мне стало очевидно, что на самом деле Шепард склонен принимать сторону Глинна и верить его бреду. Когда это стало понятно, я хотел было к запретить его дальнейшие посещения на том основании, что недопустимо таким образом сводить на нет все мои усилия, но Глинн убедил меня уступить.

Сначала Глинн вел себя по отношению к Шепарду настолько же сдержанно, как и Шепард вел себя по отношению нему, я со временем сумел сделать удивительный вывод: Глинн верил, будто его друг — та самая личность, которая в «Истинной истории мира» выведена под именем Пелоруса. В книге говорится, что Пелоруса создал тот же Творец, что вылепил человека из глины и Пелорус — один экземпляр из большого числа квази-человеческих существ, сотворенных из стаи волков.

В то время я думал, Шепард только идет на встречу фантазиям больного Адама Глинна, принимая эту отведенную ему роль, чтобы не травмировать его лишний раз. Но сегодня, однако же, готов согласиться с вашим суждением о том, что Пол Шепард действительно в полной мере разделял иллюзии Глинна. Теперь я сожалею, что не потрудился прочесть три оставшиеся тома «Истинной истории мира», если бы я тогда с ними ознакомился, то, вероятно, смог бы понять, чем эта книга так сильна, и почему может привлечь и убедить не одного человека принять ее идеи. Возможно, мне удалось бы узнать, каким образом Адам Глинн так глубоко проник в мысли автора, чтобы сделать их своими собственными.