Иван Панкеев - Копья летящего тень

33

Воспоминания умирают, как и люди. Лилиан знала об этом.

Был уже март, но Лилиан пыталась жить декабрем, пыталась заморозить в себе образ Дэвида, временами выплывавший из тьмы и становящийся живым и ярким, но тут же гаснущий, уходящий от нее все дальше и дальше.

Она не искала больше встреч с ним, не стояла под его больничным окном, перестала бывать в общежитии.

Одинокое солнцев поисках двойника,день, ослепший от пустоты…Почему я несу этот свет,почему бесконечно скитаюсьвозле тех забытых следов,что уже никуда не ведут?Так безмолвна,так медленназамерзающая река,и на набережной периллауже ни о чем не расскажут,даже шорохи листьев умерли.Только лед испуганно вскрикнет,раненый чьим-то шагом.Мир одинокого солнца…

Лилиан шла по набережной, глядя на замерзшую, сверкающую под мартовским солнцем реку. Кособокие домишки с залатанными крышами, крохотные садики, стены полуразвалившейся церкви, стаи ворон, промерзшие на ветру деревья… Единственная улица, сохранившаяся со времен ее детства. Лилиан помнила покрытые битым стеклом и раскрошенным камнем пустыри, полуметровых зеленых ящериц, паровозы, тащившие составы с углем и поднимавшие тучи черной пыли под окнами сталинских домов, широкие половодья не знавшей шлюзов реки… и жестокие игры в войну, дом на дом, улица на улицу, разбитые в кровь головы, грязные детские руки, сжимающие куски кирпича… и фестивали шестидесятых годов: толпы людей на улицах, в костюмах со всего мира, с белыми бумажными цветами — целый яблоневый сад над людьми… и она сама бежала следом, подбирая эти бумажные цветы, обрывки песен и воздушные шары… и один из них, самый легкий, полетел далеко, через бугры, к маленьким, вросшим в землю, довоенным домишкам, и дальше, на луг, и никто, кроме Лилиан, не гнался за ним, и даже ей не удалось поймать его — шар так и улетел за реку…

Воспоминания из совершенно другой жизни. Из жизни мало знакомого, возможно, уже давно умершего человека…

…Моя келья сразу наполнилась сияньем морозного дня и запахом снега. Лилиан! Перепуганные насмерть девственные старцы шарахнулись в пыльные углы, подозрительно уставившись на незнакомое рыжеволосое существо; изъеденные красным паучком кактусы ощетинились остатками хилых, белесых колючек. Лилиан?

Я протянула ей письмо от Дэвида.

…Уже почти три месяца я пытаюсь удержать в руках драгоценную влагу воспоминаний о тебе, о каждой нашей встрече. Я сижу на кровати в больничной палате, скоро полночь. Здесь так тихо, как никогда не бывает в общежитии. Я смотрю на бледно-фиолетовые, давно высохшие цветы, которые ты мне когда-то подарила, и мне кажется, что я вижу их впервые. Я опять научился удивляться! И мне так не хватает тех дребезжащих роялей, на которых мы играли с тобой в тот далекий декабрьский вечер! Честно говоря, я не знаю, чем заняться. Сегодня читал одну монографию по истории Англии шестнадцатого века, делал записи, потом бросил. Не могу фаршировать свою голову фактами, хотя и знаю, что придется это когда-то делать. Играю сам с собой в шахматы. Чувствую себя на распутье: куда я пойду, пока не знаю… Моя жизнь раскололась на две части: годы, когда я не знал о тебе, и эти последние три месяца… Твое письмо заставило меня взглянуть на все иначе. А вообще-то ты, скорее всего, просто сумасшедшая!

Из моего окна я вижу, как грачи вьют на деревьях гнезда, а солнце, снег и дождь так часто сменяют друг друга, что кажется, будто природа смеется и плачет… Нет, это я сам, наверное, плачу, потому что снова весна и я живу…

34

Поздний апрельский вечер. Прошел мокрый снег и тут же растаял. Остро пахло землей и снежной свежестью. Земля, обнаженная в своем страстном порыве к теплу, еще такая холодная и пустая, дышала нетерпеливым ожиданием новой жизни.

Во дворах, полутемных проездах между домами, на заборах, на влажных асфальтах, возле подъездов и скамеек — всюду сидели кошки, вылезшие из подвалов и с чердаков. Они сидели совершенно неподвижно, уставясь друг на друга, или вдруг срывались с места и стремительно бежали в темноту, или дрались, пронзительно вопя.

Открыв окно, Лилиан села на подоконник. Влажная земля дышала весной, ожиданием, любовью. Лилиан смотрела на звездное небо, и ей хотелось — в порыве благодарности судьбе — молиться этим далеким звездам, молиться горячо и восторженно…

На земле была тишина. Звездный свет, шорохи, вопли кошек. Тишина, преисполненная звучания жизни.

35

Апрельское солнце светило Дэвиду прямо в лицо. Сев на постели, он заметил на подоконнике зеленую букашку, невесть как попавшую в палату: то ли она проснулась, как и он, от солнечного света, то ли вылупилась в положенный ей срок. Как бы там ни было, это зеленое создание проявляло большую активность: усердно шевеля еще не окрепшими лапками, насекомое карабкалось вверх по деревянной раме, стараясь пробраться к стеклу. Букашке почти удалось добраться до цели, но тут она упала на подоконник, отчаянно маневрируя светло-зелеными, прозрачными крыльями — и все началось сначала. Так повторялось несколько раз, и Дэвид в конце концов решил помочь насекомому: оторвав полоску бумаги, он стал поддерживать странницу, но та, по ошибке изменив курс, поползла по бумажке. Тогда Дэвид решил больше не вмешиваться. Он посмотрел в окно: из подвала вышла черная кошка, держа что-то в зубах, и побежала к штабелю дров, где на самом верху, на сухих досках, сидели котята — все разномастные. Дэвид улыбнулся, вдохнул струящийся из форточки утренний воздух, пахнущий снежной свежестью и угольным дымком, и подумал: «Хорошее утро…»

Зеленой букашке удалось наконец выбраться на стекло. И теперь она сидела, блаженствуя в солнечных лучах, и чистила лапками длинные зеленые усы. Ее прозрачные крылья радужно переливались и, словно догадываясь о своей привлекательности, насекомое кокетливо перебирало ими, словно шевеля лепестками цветка. И Дэвиду показалось, что насекомое косит в его сторону своими прозрачно-зелеными глазами.

Ему оставался всего один день в больнице — самый последний, самый длинный день.

36

Лилиан просыпалась теперь каждое утро от громкого крика грачей. Птицы начинали свою шумную, беспокойную жизнь еще засветло, и их пронзительное карканье проникало в тихие, спящие дворы, неслось над крышами, над шоссе, над старыми тополями… Лилиан нравились эти звуки: повторяющиеся изо дня в день, в одни и те же утренние часы, они давали ей особое, спокойное ощущение жизни — рядом, под ее окнами, шел бесконечный процесс созидания. Поколения птиц веками делали одно и то же: выбирали партнеров, строили гнезда, выводили птенцов… Да, весна уже наступила! Апрельский лес, пронизанный полуденным солнцем… Лилиан идет по рыхлому снегу, увязая по колено, держась за ветви деревьев, наступая в быстрые, веселые ручейки, бегущие из-под осевших сугробов, размывающие протоптанную в снегу тропинку.