Последняя схватка. Армагеддон 2000. Ребенок Розмари - Гордон Макгил

Не исключено, что мышь была бешеная. — Она с любопытством наблюдала, как молодые врачи в белых халатах привязывают ее ноги и руки к кровати.

— Если музыка мешает тебе, — сказала Джеки, — то я велю ее выключить.

— О нет, не надо из-за меня менять программу. Мне она совсем не мешает, правда.

Джеки тепло улыбнулась.

— А теперь постарайся заснуть. Мы будем ждать тебя на палубе. — И она удалилась, шелестя своим шелковым нарядом.

Розмари поспала немного, но потом пришел Ги и стал заниматься с ней любовью. Он гладил ее обеими ладонями, продвигаясь от связанных запястий по рукам, груди и животу, а потом ласкал между ног. Он повторял это снова и снова. И руки его были горячими, с длинными ногтями. А когда она возбудилась до предела, Ги просунул одну руку ей под ягодицы, приподнял их, лег сверху и вошел в нее. Теперь он был больше, чем всегда, и ей стало немного больно, но очень приятно. Вторую руку он положил ей под спину и навалился сверху широкой грудью. На нем были кожаные доспехи, потому что в этот вечер проводился маскарад. Розмари приподняла веки и увидела его глаза — желтые, как два пылающих огня, а потом почувствовала запах серы и таннисового корня, горячее влажное дыхание у своих губ и услышала стоны наблюдателей.

«Это не сон, — подумала она. — Это происходит на самом деле».

Она хотела закричать, но что-то темное накрыло ее лицо, и Розмари ощутила сладкий запах гнили.

Она чувствовала, что Ги продолжает ласкать ее своим членом, его кожаное тело поднималось и опускалось снова, снова и снова.

Папа Римский пришел с чемоданчиком в руке. Через другую его руку было перекинуто легкое пальто.

— Джеки сказала мне, что вас укусила мышь. Это правда? — спросил он.

— Да, — ответила Розмари. — Поэтому я и не смогла прийти посмотреть на вас. — Она пыталась говорить с грустью в голосе, чтобы он не догадался, что у нее только что был оргазм.

— Все правильно. Мы не хотим, чтобы вы рисковали своим здоровьем.

— Так вы мне прощаете, ваше святейшество?

— Конечно. — Он вытянул руку, чтобы она поцеловаа кольцо. Вместо камня на кольце был филигранный шарик, меньше дюйма в диаметре; внутри него сидела крошечная Анна Мария Альбергетти и чего-то ждала.

Розмари поцеловала кольцо, и Папа Римский поспешил на самолет.

Глава девятая

— Эй, уже десятый час, — сказал Ги и потряс ее за плечо. Розмари оттолкнула его руку и перевернулась на живот.

— Еще пять минут, — пробормотала она и зарылась лицом в подушку.

— Нет. — Он легонько дернул ее за волосы. — В десять я уже должен быть у Доминика.

— Ну и что?

— Ничего. — Он хлопнул ее через одеяло по мягкому месту.

И тут все всплыло в ее памяти: сон, выпивка, шоколадный мусс Минни, Папа Римский и тот страшный момент, когда ей показалось, что это не сон. Розмари перевернулась и приподнялась в кровати, глядя на Ги. Он прикуривал сигарету, еще помятый со сна и небритый.

— Сколько времени? — спросила она.

— Десять минут десятого.

— А когда я легла спать? — Розмари села в кровати.

— Примерно в полдевятого. Только ты не легла спать, дорогая, а буквально вырубилась. Значит, теперь будем пить или коктейли, или вино, а не то и другое сразу.

— Мне такое снилось! — нахмурилась она, потирая лоб руками и опять закрывая глаза. — Президент Кеннеди, Папа Римский, Минни и Роман… — Тут она снова открыла глаза и увидела царапины на своей левой груди — две маленькие красные полосочки, спускавшиеся почти до самого соска. Бедра у нее горели, Розмари откинула одеяло и на их внутренних сторонах тоже увидела множество царапин — около десятка аккуратных полосок, бегущих во всех направлениях.

— Только не шуми, — сказал Ги. — Я их уже подстриг. — И он продемонстрировал свои аккуратные ногти.

Розмари непонимающе посмотрела на него.

— Я же не мог упустить такую благоприятную ночь.

— Ты хочешь сказать, что…

— Да. И два ногтя у меня были с заусенцами.

— Пока я была… без чувств?

Он кивнул и улыбнулся.

— Мне было даже приятно, я чувствовал себя как некрофил.

— А мне как раз снилось, что меня кто-то насилует. Я не знаю, кто. Это был даже не человек.

— Ну спасибо за это!

— Ты там тоже был, и Минни, и Роман, и другие… Это было похоже на церемонию.

— Я пытался тебя добудиться, но ты вырубилась, как перегоревшая лампочка.

Розмари отодвинулась подальше и свесила ноги с другой стороны кровати.

— Что с тобой? — спросил Ги.

— Ничего. — Она даже не оглянулась. — Мне просто не очень приятно слышать, что ты со мной делал это, пока я лежала без памяти.

— Но я не хотел пропускать эту ночь.

— Можно было сделать это утром или сегодня ночью. Вчерашняя ночь — это одно мгновение по сравнению с целой неделей. Но даже если бы это была единственная ночь…

— Я подумал, что ты будешь не против, — сказал он и провел ей по спине указательным пальцем.

Она отпрянула.

— Этим надо заниматься вместе, а не так: один бодрствует, а другой спит. Впрочем, наверное, я не права. — Розмари встала и пошла к шкафу за халатом.

— Прости, что я тебя оцарапал. Я ведь и сам был немного навеселе.

Розмари приготовила завтрак, потом, когда Ги ушел, вымыла посуду и навела порядок на кухне. Она раскрыла настежь окна в гостиной и спальне — после растопки камина в воздухе еще держался запах горелой бумаги, — убрала кровать, пошла в душ и долго стояла под ним, включив сначала горячую воду, а потом, сделав ее довольно прохладной, — без шапочки, неподвижная, Розмари ждала, когда наконец у нее прояснится в голове, все встанет на свои места, и можно будет делать какие-то выводы и заключения.

Ги говорил, что вчера была «опасная» ночь. Тогда, может быть, в данный момент она уже беременна? Как ни странно, ей было все равно. Розмари чувствовала себя несчастной, даже если это и глупо. Ги воспользовался ее телом без ее ведома и согласия, просто одним телом без разума (как «некрофил»), а не полностью ею — человеком, и при этом вел себя грубо, даже поцарапал. От этого все тело ныло, и в результате ей приснился такой кошмар. Она почти видела те узоры, которые Роман выводил у нее на животе своей черной палочкой, погруженной в красное. Розмари возмущенно и яростно терла свою кожу губкой. Правда, он сделал это из самых чистых побуждений, — чтобы у них был ребенок; правда также и то,