Челси Ярбро - Тьма над Лиосаном

Несколько громких ударов в дверь вызвали в нем бурю неудовольствия, и он пошел открывать, даже не сетуя на себя за такой отклик. Гнев, в конце концов, не только грех, но и могущественное орудие Господа. Ангелы висели над ним, а раскрыв дверь, брат Гизельберт узрел сонмы небесных сводов, где каждая звездочка являла собой ангельский лик, а в красноватом свечении закатной полосы таился отблеск сияния трона Господня.

— Брат Гизельберт, — произнес брат Олаф, тяжело опираясь на костыль, — брат Гелхарт… он призывает вас. Срочно.

Брат Олаф задыхался, лицо его было серым и изможденным, как у больного цингой.

— Зачем? — сварливо осведомился брат Гизельберт и подбоченился, давая понять, что дьяволу не удастся смутить его в день долгожданного просветления.

— Брат Дионнис… он впал в помешательство… прямо в трапезной, за столом, когда брат Гелхарт читал наставление. Болезнь опять возвратилась в монастырь Святого Креста.

— Нет, — возразил с живостью брат Гизельберт. — Вы все неправильно истолковали. Это триумф. Христос Непорочный снизошел к нашим мольбам. Это не сумасшествие, а священный восторг. Поклонение ангелам. Восславление. — Он порывистым жестом воздел руки ввысь. — Так-то, брат Олаф. Скажи брату Гелхарту, что сомневаться в том могут лишь приспешники сатаны. Пусть брат Гелхарт заглянет в себя. Весьма интересно, что он там обнаружит.

Он запрокинул голову и рассмеялся.

Брат Олаф изумленно вытаращил глаза, но тут певчие за стеной возвысили голоса, чем привели его в еще большее изумление. У них явно что-то не ладилось: молитвенное песнопение утратило слитность, а слова вообще нельзя было разобрать. Он кашлянул:

— С певчими тоже что-то случилось.

— Нишкни! — вскричал брат Гизельберт. — Это музыка сфер. — Он хрипло и монотонно принялся подпевать хору, потом умолк и, прижав руки к груди, возопил: — Внемлите, радуясь, пению ангелов!

Брат Олаф, склонный приравнять это пение к завыванию волчьей стаи, не осмелился возразить и потупился.

— Ты только прислушайся. Это отголоски гимнов небесных, — уверял его брат Гизельберт. — Эту песнь пели в первый день Творения, и нас до сих пор не удостаивали чести внимать ей. — Он снова принялся танцевать. — Отбрось в сторону свой костыль, брат Олаф, и ты сможешь танцевать вместе со мной! Христос Непорочный вернет тебе силу.

В ответ брат Олаф вцепился в костыль еще крепче.

— Если Христос Непорочный пожелает, чтобы я танцевал, Он заберет у меня костыль сам. А до того я буду носить его со смирением.

Такое вызывающее неповиновение ничуть не расстроило брата Гизельберта. Он вышел из своей кельи и стал танцевать на траве, крутясь и раскачиваясь, с воздетыми вверх руками и откинутой чуть ли не на спину головой, чтобы лучше видеть великолепие ночных небес и более полно впитывать потоки изливающейся на него благодати.

Брат Олаф отвел в сторону свой костыль, чтобы размашисто перекреститься. Он намеревался отужинать с певчими, но странное поведение брата Гизельберта отбило у него охоту к еде.

— Брат Гелхарт обеспокоен, — хмуро повторил он. — И все другие. Братья боятся, как бы брат Дионнис не нанес кому-либо увечий… Он ведет себя… не как монах.

— Он таким образом выражает свою благодарность Всевышнему, — невозмутимо откликнулся брат Гизельберт, вокруг которого продолжало крутиться усыпанное пресветлейшими ликами небо. — Возрадуйтесь вместе с ним и молитесь, чтобы Христос Непорочный послал вам такие же откровения, что и ему.

— Но… он режет себя, — в отчаянии заявил брат Олаф. — Он говорит, что пытается вырезать демонов, что вселились в него. А ведь так делают лишь поклонники старых богов, а не истинные христиане.

Брат Гизельберт был сама кротость, улыбка его источала доброжелательность и любовь.

— Он находится под защитой Небес и желает пострадать за Христа. Вы не должны сдерживать его рвение. Позвольте ему прижаться к окровавленной груди Божьего Сына, раз уж его откровения призывают к тому.

— Брат Гизельберт, — возразил брат Олаф, — но ведь он размахивает ножами. И вот-вот заденет кого-нибудь. Надо бы остановить его, ведь дурной пример заразителен и ему может последовать кто-то ещё.

— А зачем останавливать? И зачем удерживать братию от стремления к единению в благостной радости?

Несмотря на легкое головокружение и боль в ногах, брат Гизельберт продолжал танцевать. Плоть слаба, этим пользуется нечистый, но слугам Христа Непорочного дано укрощать его происки. Он рассмеялся и пропел еще несколько строф из девяносто седьмого псалма, уже, впрочем, не пытаясь угнаться за хором.

— Брат Гизельберт, — воззвал еще раз брат Олаф, — это же полное безрассудство! Истинно говорю вам и умоляю позволить запереть брата Дионниса в чулан. Как и всякого, кто начнет так буянить.

— Откуда ты можешь знать, что есть безрассудство? — вопросил ласково брат Гизельберт.

Ангелов над его головой становилось все больше, но, похоже, они отдалялись. Следовало их удержать. Обеспокоенный танцор попытался подбавить резвости в танец, но ноги подкашивались.

— Погодите! — воззвал он к небесам. — Видите? Я стараюсь, я тоже хочу взмыть с вами воздух, но прегрешения не пускают меня. Стражи Господни, снимите с меня этот груз! Сбейте с ног льнущего к вам земные оковы!

Брат Олаф перекрестился еще раз и осторожно попятился, опираясь на костыль.

— Я… передам брату Гелхарту ваши слова, — пообещал он и, понимая, что ответа не будет, заковылял в сторону трапезной в надежде, что брата Дионниса утихомирили и ему все же удастся поесть.

Надежды привратника почти оправдались. Брат Дионнис уже не буянил. Он лежал на полу, лицом вниз, в луже собственной крови, по телу его время от времени пробегала длинная дрожь. Остальная братия жалась к дверям, но брат Гелхарт был бдителен и никого из трапезной не выпускал.

— Что сказал брат Гизельберт?

— Он танцует с ангелами, — мрачно ответил брат Олаф. — И повелел нам не сдерживать брата Дионниса, поскольку, по его мнению, на того снизошла благодать. С певчими тоже не все ладно, но они, кажется, не танцуют. Вот когда затанцуют… — Он покачал головой. — Что с этим несчастным? Он успокоился или…

— Вскорости успокоится, — был ответ. — Он вознамерился оскопить себя — и ему это удалось. Правда, нож вошел чересчур глубоко. — Брат Гелхарт осенил себя крестным знамением. — Он призывал сделать то же всех нас.

Брат Олаф перекрестился.

— Что будем делать?

— Подождем, когда он умрет. А потом вынесем во двор и там оставим. — Брат Гелхарт смерил привратника испытующим взглядом. — Утром посмотрим, что станется с ним. — Он потер бороду. — Сможешь ли ты продержаться на муле всю ночь? Чтобы добраться до крепости?