Ури Геллер - Элла

— Я не хочу, чтобы были проблемы.

— Вот и ладно! Ну, и еще — спасибо тебе, что ты все-таки набралась храбрости мне это сказать… Когда будем в Израиле, думаю, мы гораздо больше времени станем проводить вместе. И лучше узнаем друг друга. И — кто знает… Подождем, пока тебе не исполнится шестнадцать.

— Ты собираешься бывать со мной больше, если мы поедем в Израиль?

— Обещаю. А потом тебе стукнет шестнадцать и — все может быть…

— Честно?

— Честно-честно-честно!

— Дай мне свой камень!

— Что? — удивился он.

— Ты знаешь — твой камень. Который у тебя всегда в кармане. Я буду хранить его для тебя. Как залог. Тогда тебе придется чаще бывать со мной, потому что у меня будет твой камень…

— Ты имеешь в виду этот? — он залез во внутренний карман куртки, и вынул из шелковой подкладки длинный стерженек прозрачного кварца. Элла потянула руку.

— Он принадлежит мне, — напомнил он. — Он для меня очень важен.

— Я хочу его.

Гунтарсон вгляделся в кристалл. И снова разочаровался — он оставался, как и всегда, безжизнен и нем под его взглядом. Он передал камень Элле.

— Я тебе его не дарю, только доверяю. Ты поняла?

Она глядела на сверкающий кристалл, истово кивая. Гунтарсон заподозрил, что кивает она не ему в ответ, а чему-то, что видит на гранях камня.

Она сунула хрусталь в складки своего постельного белья.

— Питер!

— М-м-м?..

— А как же Пушарик, Питер?

— Ну, он не сможет поехать, с ним будет слишком много мороки в полете. А потом еще этот карантин, и все такое… — он знал, что лжет, что никакого карантина в Израиле нет, но это была ложь во благо. Такая, белее белого, святая ложь. Ему просто некогда было беспокоиться из-за клятой псины. — Гораздо лучше его оставить.

— Я не поеду!

— Ох, Элла!

— Пушарик мой, он мой пес, ты его мне подарил! Он у меня всего несколько месяцев, и он только-только стал привыкать ко мне.

— Элла, ему больше нравится Тим… нет, это не так, ты права, он — твоя собака. Но он всего лишь щенок, он скоро заведет себе новых друзей.

— Здесь его дом. Это несправедливо — только потому, что он собака!.. Я не поеду!

— Элла, в Израиле есть чудесные животные. Ты можешь завести себе кролика, или еще кого-нибудь.

— Мне не нужны никакие дерьмовые кролики!

— Элла!

— Я не поеду в Израиль! Я его ненавижу!

— Хорошо, хорошо… Тебе нужен именно этот пес — я посмотрю, что можно сделать. Я как-нибудь с ним разберусь. Обещаю!

— Пушарик сможет поехать?

— Я же сказал тебе! Я что-нибудь придумаю.

Они вылетали накануне Рождества. Элла не упоминала о празднике, и Гунтарсон подозревал, что ей так спокойнее. Возможно, для нее Рождество означало долгие часы, проведенные в холодной церкви, и дядю перед телевизором, и мать, пьяную еще до вечернего чаепития… В любом случае, в Центре Эллы Рождество было не очень-то радостным. Родственникам не разрешалось навещать учеников, а для того, чтобы распустить их по домам, был и вовсе неподходящий момент. Любой, кто не испытывал энтузиазма в связи с новой жизнью в Израиле, мог воспользоваться шансом и смыться. И, предав забвению свой священный контракт о неразглашении, продать свою историю газетам.

Поэтому Директор издал маленькое, но строгое предостережение, в котором говорилось о языческом происхождении праздника Рождества, и опасности скатывания в ведьмовство.

Тим проводил Эллу вниз. Этим утром он не принес ей, как обычно, Пушарика. Тим был длинноволосым кудрявым юнцом, на лице его между отрастающими щетинками в изобилии пестрели маленькие прыщики. Глаза у него были сегодня будто подернуты пленкой, веки почему-то покраснели. Тим стоял у Эллы над душой все время, пока она торопливо глотала свой завтрак. Когда он отвел ее к директору, она была словно не в своей тарелке, и ее мутило — Тим так и не дал ей возможности уединиться, и очистить желудок.

У входной двери она замешкалась, сжимая в руке сумку со сменой одежды и зеленым медведем. Много месяцев назад, сразу после исцеления Фрэнка, она распорола спинку игрушки, и спрятала внутри нее фотографию Фрэнка, на которой он был совсем малыш, на руках у матери. По крайней мере что-то, за что можно было уцепиться…

Питер стоял ссутулившись, скрестив на груди руки. Его плечи выдавались вперед, словно он пытался от чего-то защититься. Он не сделал ни шагу вперед, чтобы поздороваться с Эллой.

— Мне очень жаль, что так вышло с твоей собакой, Элла, — произнес он.

Элла моргнула.

— Ты сказал, что он может поехать. Ты обещал! Он должен ехать!

Холодные глаза Директора вцепились в длинноволосого юнца, стоящего рядом с Эллой.

— Ты что, не сказал ей?!

Тим попытался что-то ответить, но у него перехватило горло, и на ресницах выступили слезы.

— Я велел тебе сказать ей!

Тим отчаянно хватанул воздуха, и отвернулся от Эллы.

— Где Пушарик?! Почему он не пришел?!

— Элла, Элла, перестань! Я куплю тебе нового… Пушарик вчера ночью выбежал на улицу.

— Он бы не стал убегать!

— Кто-то оставил дверь открытой.

— Я никуда не поеду, пока он не вернется!

— Элла, мне очень жаль, но он не вернется.

— Мы можем пойти его поискать! Не может быть, чтобы он потерялся, ведь здесь везде стены. Он просто прячется.

— Элла, его заметил один из больших псов. Он… на него бросился.

— Вот поэтому он и спрятался… — она уставилась на Гунтарсона. — Но ведь он не ранен, нет?!

— Должно быть, он недолго мучился, — Директор потянулся к ней, чтобы утешить, но впервые за все время она не захотела, чтобы он прикоснулся к ней.

Вместо этого она прижала к груди сумку.

— Бедный Пушарик, я так расстроился…

— Он не умер! Он всего лишь щеночек! Эти большие собаки, они бы не стали делать ему больно! Это какая-то другая собака!

— Да ладно тебе, Элла, ну как бы сюда могла попасть чужая собака?

— Так значит, — медленно выговорила она, — он не поедет в Израиль?

— Хотел бы я, чтобы он мог поехать…

— Ты обещал!

— Откуда мне было знать, что так случится? Это трагедия, — поспешил он добавить.

— Никто никогда раньше не оставлял двери открытыми!

— Это был несчастный случай…

— Да и вообще, зачем ему понадобилось выбегать?!

— Может, он заметил кролика, и решил поохотиться. Понимаешь? По крайней мере, он в тот момент, возможно, был счастлив…

— Здесь нет никаких кроликов. Их бы поймали эти большие собаки!

— Элла, не накидывайся на меня! Это ведь не я выпустил твою собаку!

— А тогда кто?