Брайан Стэблфорд - Лондонские оборотни

Усталость вынудила его прекратить корчиться и извиваться, и он лежал неподвижно. Так прошло секунд десять, и Лидиард почувствовал, как мягкий нос любопытной крысы уткнулся ему в пятку. Охваченный внезапной яростью, он лягнул ее и одновременно изо всех сил натянул веревки, державшие его. Дэвид отлично знал, что не в силах освободиться с помощью одной только грубой силы, но почувствовал, что ему надо как-то продемонстрировать свое сопротивление, даже если эта демонстрация будет выражена только еще одним приступом боли.

И когда, в момент негодования, он принял эту боль и приветствовал ее едкий огонь, он снова соскользнул в какую-то таинственную складку мировой субстанции и фактуре времени.

* * *

Проходило время, он потерял себя в этом переходе, и все же, каким-то образом умудрился сохранить это призрачный интерес, не до конца была вырванный из его мозга.

Снова его сознание совместилось с окаменевшим сознанием человека, который утратил собственное имя и стал еще одним в бесконечной цепочке назначенных Адамами.

Мы были в Париже, думал этот человек, до странного медленно и неотвязно. Что-то там произошло…

Чтобы собрать свои сопротивляющиеся мысли, Адам Грей дотошно-скрупулезно собирал воедино те визуальные воспоминания о городе, какие его мозг позволял ему сохранить: фасад Лувра, выходящий на Сену, Елисейские Поля, Нотр-Дам. Ничто из этого не задевало никакой струны, крючок, свисавший с нити его мысли, осторожно опускался в ту часть его сознания, которая была холодна и погружалась во тьму, ни на что не натыкаясь.

Он вовсе не пришел от этого в смятение, безучастность ко всему, навязанная ему странной возлюбленной, во многом была на благо, как лекарство, там, где требовалось терпение. Он продолжал вызывать у себя в памяти виденные образы, затуманенные и смазанные, как блеклые акварели или дагерротипы, покрытые сепией: Новый Мост, позолоченный купол церкви Сан-Луи, поднимающийся над госпиталем; Центральный Крытый рынок, скульптура церкви Сан-Сюльпис и окружающие ее мастерские, производящие безвкусные религиозные статуэтки…

Совершенно невероятно, но именно скульптура Сан-Сюльпис высекла внезапную искру и заставила вспыхнуть что-то в его сознании. Второй раз за несколько минут Лидиард. Теперь только посетитель в душе другого человека, оказался отделенным от идущего момента настоящего, падая в протяженность времени.

* * *

Он немедленно обнаружил, что находится в церкви, не в Сан-Сюльпис и не в одном из крупных соборов, но в небольшой готической церквушке, невероятно холодной и освещенной мрачными вставленными в канделябры свечами, их крошечные огоньки отражались от свинцовых окон, чуть-чуть подсвеченные витражами. Он стоял на балконе, глядя вниз, на прихожан, которых было не особенно много. Он был один.

Происходила какая-то церемония, но он сначала не принял ее за мессу, потому что одежды священника и его подручных были такими необычными, рясы на них были шелковые и черные. Латинские фразы невозможно было разобрать, и, хотя он совершенно четко слышал священника, он не улавливал смысла его слов. Между ступенями алтаря и оградой для причастия стоял низкий столик, оставляя только узкие проходы, по которым мог передвигаться священник, появляясь перед этим столом и позади него.

Затем его внимание привлекли две статуи, расположенные на концах алтаря, и он понял, как нарушена тончайшая связь в его памяти. Они были такие же грубые, как иконы на фресках в Латинском квартале, сходство стиля и техники было несомненное. Но странные персонажи были тут изображены: один из них изображал распорядителя шабаша ведьм с козлиной головой, а другой — демоническую горгулью.

Тогда, и только тогда, он заметил, что крест над алтарем перевернут, потир черный, точно уголь.

Лидиард вместе с Адамом Греем отступил в свою прежнюю сущность, и разделил притупленные эмоции любопытного наблюдателя. Среди его обрывочных знаний о мире он помнил слухи о перевернутой мессе Езидиев. [25] И в его сознании медленно проснулось понимание того, что он наблюдает обряд почитания Асмодея [26] и Астарты [27], темных идолов поклонения сатанистов последнего времени.

И когда к нему пришло это понимание, он оглядел прихожан повнимательнее и разобрал, что число их колебалось между тридцатью и сорока. Женщины стояли с непокрытыми головами, мужчины же — в головных уборах, во всем остальном их одежда ничем не отличалась от обычной, и была вполне обыкновенной.

Пока он наблюдал, один из помощников пошел к ризнице и вернулся оттуда, ведя с собой девушку в возрасте пятнадцати-шестнадцати лет, не больше, она была полностью обнажена, и только ее лицо скрывала маска. Она не дрожала от холода, и ее поведение было странным, как будто бы она двигалась в летаргическом сне или в трансе, и это открытие заставило его чувствовать неловкость, потому что он и в себе чувствовал признаки подобного состояния. Она подошла к столику и легла на него навзничь, вытянув руки вдоль тела. Затем священник поднес к ней чашу, и обмакивая руку в жидкость, содержащуюся в ней, начал наносить на тело девушки магические знаки. Наблюдатель с балкона мог определить эту жидкость только как кровь. Священник сделал отметки на лбу и на груди и на животе нарисовал крест, причем скрещение пришлось ей на пупок, а основание легло ей на лобковые волосы. Затем, поместив чашу возле головы девушки, он поднес к ней диск с положенным сверху хлебом и тоже поместил ей на живот.

Месса продолжалась с должной торжественностью, теперь обряд казался более знакомым, напоминая обычную церковную церемонию. Наблюдатель видел, как предлагается хлеб, как добавляется в чашу вино. Только имя, которому посвящались хлеб и вино, было не Божьим., и какое-то заклинание, только перевернутое, заменило молитву «Отче наш». Он наблюдал, как преломили хлеб, как частицы его были положены в чашу, но понимал, что символика всего этого действия не соответствовала истинному церковному уставу. Поклонение адресовалось Творцам материи и тела, и его целью было — изгнать того духовного Творца, который является Господом ортодоксальной церкви. Видимо, это была черная месса, почитание Дьявола, и все же, как ему казалось, скорее актом торжественного поклонения, нежели намеренным и рассчитанным богохульством. В нем не было никакого распутства, несмотря на присутствие обнаженной девушки, не было никакого жестокого жертвоприношения, несмотря на кровь, которая содержалась в чаше. Эти люди считали себя добрыми и достойными уважения, и по-своему выполняли свой долг.