Родриго Кортес - Часовщик

— Потрясающе! — выдохнул он и прикрыл глаза. — Все, Томазо, считай, ты на свободе! Я тебя выкуплю…

Томазо сам не знал, почему начал рассказывать. Может быть, потому, что молчал всю жизнь. Но вот эту понимающую ухмылку брата Агостино выделил сразу.

— Не надо ухмыляться, Куадра, — мгновенно осадил он Комиссара. — Это совсем не то, что проходил ты.

И по скакнувшим в сторону зрачкам инквизитора подтвердил себе, что попал в точку.

Собственно, прием в тот или иной орден проходили все. Не тот прием, что заканчивался праздничным ужином и благодарственной молитвой настоятеля, а тот, что начинается сразу после ужина, когда настоятель предусмотрительно выезжает по делам, а старшие братья, предчувствуя забаву и ковыряя в зубах щепками, загоняют молодняк на задний двор.

Это везде происходило по-разному. Доминиканцев интересовали только боевые качества новичков, а потому их били — жестоко и долго, до точного выяснения, кто есть кто. Но бывали и такие монастыри, где испытание превращалось в бесконечную череду изнасилований и издевательств. Изнемогающие от воздержания и весьма недалекие умом братья порой были способны на страшные вещи.

— Это не то, что ты подумал, — еще раз повторил Томазо. — У нас от этого удовольствия не получает никто.

Нет, поначалу все выглядело забавно. Монахи разбили новичков на две группы и устроили соревнования с простой задачей: как можно быстрее преодолеть ряд скамеек и столов; под скамейками надо было проползти, а столы перепрыгнуть. Мальчишкам это понравилось ужасно. Но шел час за часом, а монахи все еще были недовольны результатом.

— Что ты как курица бежишь?! — подбадривали они отстающих. — Быстрее! Еще быстрее!

И понятно, что часов через восемь-десять новички совершенно выдохлись, и именно тогда их начали подгонять подзатыльниками.

Поначалу огрызались многие, но уже к утру не желающих терпеть «дружеские» подзатыльники осталось только трое: Луис, Гаспар и Томазо. Монахи усилили давление, принялись всерьез всех поколачивать, и, что особенно любопытно, не столь дерзкие товарищи сочли виновными в том, что отношения с наставниками испортились, именно этих троих «смутьянов».

— И вас всех потом… это? — прищурился инквизитор.

— Нет, — мотнул головой Томазо. — Сначала дали уйти тем, кто сломался после первых суток.

Их было шестнадцать, шагнувших вперед, и они очень вовремя ушли. Ибо вторые сутки оказались намного тяжелее первых. Изможденные новички до конца осознали, что все направлено лишь на то, чтобы их сломать, а потому и монахи били их, не стесняясь, и, если бы Луис не собрал вокруг себя команду, многих сломали бы уже тогда.

— А потом нам пообещали защиту и вышвырнули тех, кто поверил.

На самом деле те, кто поверил обещаниям внезапно появившихся «ревизоров» сообщить об этом ужасе в епископат, просто перестали драться, как должно, и сдались.

— А потом вообще все пошло не так.

Он потом долго пытался понять, в чем преподаватели просчитались, но, скорее всего, дело было в том, что среди них оказался Луис. Этот тощий проворный мальчишка был самым дерзким, и когда он понял, что их шаг за шагом ведут к одному из самых презираемых в миру грехов, первым подал пример.

— Он убил испытателя.

— Как? — оторопел Агостино. — Как можно убить человека голыми руками?

— Он выгрыз монаху кадык.

— Но это же…

— Вот именно, — кивнул Томазо.

Из них предполагалось воспитать бесстрашных, изобретательных агентов. Однако к смерти испытателя сидящие за невидимыми изнутри прорезями для наблюдения преподаватели готовы не были. Томазо и сейчас не сказал бы, правильно ли они там поступили, но была дана команда усилить давление. И Луис убил второго.

Это было уже полным провалом испытания, неизбежно влекущим для преподавателей служебные перестановки. И они надавили еще. Двое монахов зажали Луиса в угол и показательно сломали ему позвоночник.

— Но было уже поздно…

— Почему? — глотнул инквизитор.

— Мы поняли, что это возможно.

Лидерами отчаянного двухдневного сопротивления — перед самым финалом — стали Гаспар и Томазо.

— Надо же… — неловко хмыкнул инквизитор.

— Ты не понимаешь, что такое выдержать двое суток… — покачал головой Томазо.

Он и сам не понимал, как им это удалось. Однако они сколотили вокруг себя последних одиннадцать человек, и на предпоследний этап монахи не могли их загнать ровно двое суток.

— А потом?

Томазо не ответил.

Первым делом Гаспар заехал на своих «ретивых» к отцу Клоду.

— Я знаю, чем завершить Тридентский собор.

Один из умнейших историков Церкви с усталым видом оторвался от бумаг.

— А почему ты еще здесь, Гаспар? Я тебя давно не держу.

Гаспар широко улыбнулся.

— Архивы надо разбросать по цифрам на циферблате часов. В часах разберется любой провинциальный архивариус.

Отец Клод замер, а Гаспар улыбнулся еще шире.

— У нас получится двенадцать одинаковых блоков.

— Двенадцать мало, — сразу отрезал отец Клод, — у нас должна быть долгая история…

Но его глаза уже светились мечтой.

— Но в каждом часе есть минуты! — рассмеялся Гаспар. — Можно разложить историю Церкви по минутам!

Отец Клод ушел в себя, а потом тряхнул головой и вытер брызнувшие слезой глаза.

— Боже, как красиво…

Сравнить историю Церкви с ходом Божественных часов, где полночь означает рождение Иисуса, а полдень — расцвет христианства, это было действительно красивое решение. Но главное, эту схему понял бы любой, даже самый тупой архивариус.

— Но у меня есть просьба, — не дал ему насладиться внезапными перспективами Гаспар.

— Проси что хочешь, — растроганно положил руку на сердце влиятельнейший ватиканский историк.

— У меня друг… в Инквизиции Сарагосы. Томазо Хирон. Я хочу, чтобы он вышел.

Отец Клод кивнул и тут же записал данные арестованного еретика.

— Он выйдет. Гарантирую.

Томазо всегда подозревал, да что там подозревал — знал! — что к тому времени, когда их разложили на полу, эти содомиты имели уже очень много личного — и к нему, и к Гаспару. Но когда униженного, обессилевшего Томазо попытались заставить помочиться на распятие, он отказался.

Тогда его прогнали по второму кругу. И уже тогда стало ясно: этот бастард скорее даст себя убить, чем перешагнет через последний рубеж.

— Надо любимый прием Трибунала использовать, — предложил один.

И тогда его привязали к косому Андреевскому кресту, раздвинули челюсти, загнали в рот воронку и лили воду до тех пор, пока живот не раздуло, как у беременной девки.