Брайан Стэблфорд - Империя страха

Взглянул на грудь, на порезы, которые она сделала своим крошечным серебряным ножом. Они были свежими и красными, в отличие от сетки давно заживших следов, свидетельствовавших о незабываемых страстях. Осторожно коснулся порезов, морщась от острой боли.

“Мне больно, — думал он, — но в этой боли — добродетель, которую не знают те, кто не может страдать. Нет страданий — нет и сострадания”.

Он жалел спящую любовницу и гордился этим.

— Мы оба — страдальцы, — ласково прошептал он. — Страдальцы оба…

Она проснулась и увидела, что он рассматривает отметины.

— Ты скучал по ножу? — сонно спросила Кармилла. — Тебе были нужны его поцелуи? Ты можешь наслаждаться его ласками, его любовью?

Теперь не надо было лгать, сознание этого давало приятное чувство свободы. Наконец он мог быть с ней, не скрывая свои мысли, не стыдясь их.

— Да, моя госпожа. Я скучал по ножу. Его прикосновение разожгло огонь в моей душе, а я думал, что там остались лишь погасшие угольки.

Она опять закрыла глаза и засмеялась:

— Иногда бывает приятно вернуться на забытые луга. Ты не представляешь, как прикосновение может пробудить воспоминания. Рада, что опять увидела тебя прежним. Я ведь привыкла видеть в тебе неприметного механика. Но сейчас… отблеск молодости в моей памяти.

Он тоже засмеялся, но закашлялся, и это встревожило ее. Она открыла глаза, приподняла голову:

— Что с тобой, Эдмунд? Ты весь в жару!

Кармилла прикоснулась к его щеке, но отдернула руку, настолько неожиданно странным было прикосновение. Тень смущения скользнула по ее отливавшему шелковым блеском лицу, на мгновение лишив его магического шарма.

Он взял ее руку и задержал в своей, глядя в глаза.

— Эдмунд, — мягко спросила она, — что ты сделал?

— Не знаю, что из этого получится, — сказал он, — не думаю, что доживу до того времени, когда смогу узнать, удалось ли мне убить вас, моя госпожа.

Он был рад видеть, что от изумления она приоткрыла рот. Недоверие и тревога сменялись на ее лице.

— Это бессмыслица, — прошептала она.

— Возможно, — согласился он. — Возможно, и вчера вечером мы несли бессмыслицу об измене. Вы прекрасно знаете, что легли в постель с обреченным человеком. Зачем, моя госпожа, вы попросили меня сделать микроскоп? Познакомить с таким секретом — значит подписать смертный приговор.

— О Эдмунд, — вздохнула она, — ты не можешь думать, что это я так решила. Я пыталась защитить тебя от подозрений лорда-лейтенанта. Из-за того, что когда-то защищала тебя, это поручение и передали через меня. Что же ты натворил, мой бедный изменник?

Он хотел ответить, но опять закашлялся. Она выпрямилась, выдернув руку из ослабевших пальцев, и увидела, как он опускается на подушку.

— Боже! — выкрикнула она как истинный верующий. — Это болезнь, африканская болезнь!

Кордери хотел ответить, поздравить ее с догадкой, но смог лишь кивнуть.

— Но на “Фримартине” не было болезни, — сказала она. — Судно могли бы задержать у берегов Эссекса, но среди экипажа не нашли никаких следов эпидемии.

— Болезнь убивает людей быстро, — прошептал Эдмунд. — Но в крови животных может находиться задолго до смерти.

— Откуда ты знаешь?

Эдмунд усмехнулся.

— Моя госпожа, — сказал он, — я член Братства, которое интересуется всем, что может убить вампира. Мы вовремя узнали это и устроили доставку разных животных. Когда заказали животных, не думали поступать так, как я это сделал, но недавние события… — Он опять остановился, задыхаясь даже от своего слабого шепота.

Кармилла приложила ладонь к горлу, делая глоток, как будто пытаясь уловить признаки заражения.

— Ты хочешь уничтожить меня, Эдмунд? — спросила она, как бы не веря.

— И уничтожу. Пусть все пойдет прахом, только бы положить конец вашему правлению… Мы не позволим растоптать науку, чтобы сохранить жестокую империю. Эти порядки нужно свалить хаосом, а он уже среди вас, моя госпожа, и его не преодолеть. От всего сердца проклинаю ваш род… хотя я и любил вас, госпожа.

Она хотела подняться с кровати, но он удержал ее, Кармилла подчинилась слабому прикосновению. Покрывало соскользнуло, открыв грудь. Кожа отсвечивала блеском мраморной статуи, подобной той, что создавали гиганты среди смертных — греки — с таким совершенством.

— Твой сын умрет за это, Кордери, — сказала она, — его мать тоже.

— Они уехали, — прошептал он. — Ноэл прямо от стола ушел под защиту общества, которому я служу. Ричард никогда не найдет их, его власть невелика. Простые смертные легко прячутся среди себе подобных.

Кармилла пристально смотрела на него, теперь он заметил ненависть и страх в ее глазах.

— Вчера ты пришел, чтобы принести мне яд в крови, — проговорила она, — надеясь, что новая болезнь убьет меня, ты обрек себя на смерть. Что ты наделал?

Эдмунд хотел прикоснуться к ее руке и с удовольствием увидел, как она вздрогнула и отшатнулась.

— Только вампиры живут вечно, — сказал он хрипло. — Но пить кровь может всякий, кому это нравится. Я вдоволь напился крови двух больных крыс и теперь молю Бога, чтобы эта лихорадка бушевала в моей крови и семени. Вы получили полной мерой, моя госпожа, и сейчас вы в руках Божьих, как простая смертная. Не знаю, заразитесь ли вы, умрете ли, но не стыжусь молиться за это. Возможно, вам тоже следует помолиться, моя госпожа, и мы увидим, чью молитву предпочтет Господь.

Ее застывшее лицо напоминало лик статуи недоброй богини.

— Я доверяла тебе, — прошептала она, — могла бы сделать так, что и Ричард поверил бы. Ты мог бы стать вампиром. Мы бы жили столетия: любовники навечно. Но ты погубил себя.

Они оба знали, что это неправда. Вампиры не любят вампиров — просто не могут. Время убило бы такую любовь. Только кровь смертных может их питать, и эта пища им нужна. Эдмунд не знал, почему это было истиной, но не сомневался в ней. Он был любовником Кармиллы Бурдийон, потом расстался с ней, стал старше настолько, что теперь она видела в сыне его самого. Ее обещания были пустыми, и она должна была понять по тому, как он смотрел на нее, что слова ему безразличны. Ни малейшего сожаления не шевельнулось в нем.

Кармилла подобрала рядом с постелью маленький серебряный нож, которым расчертила ему грудь до крови, и держала его сейчас, как будто это был кинжал, а не тонкий инструмент, достойный любви и заботы.

— Я считала, что ты все еще любишь меня.

“И это могло быть правдой”, — подумал он, закинув голову назад и подставляя горло лезвию. Ему хотелось, чтобы она ударила — зло, жестоко, грубо. Он сказал все.

Эдмунд не знал, почему подверг себя такому испытанию — то ли из-за обычной верности своему делу, то ли из-за ненависти к этой совершенной женщине, которая больше не любила его.