Святослав Моисеенко - Последняя тайна Патриарха

Ознакомительный фрагмент

Приняли решение до прибытия покупателей всем, кроме «хозяина», погулять в районе. Ноги сами привели ребят к церкви Всех Святых. Уже смеркалось, и в храме почти никого не было, только пара старух и богомольный, почти нищенски одетый юноша – из тех, кто никому толком не нужен и кому нет нужды объяснять, зачем это в XXI веке существует такой «пережиток», как церковь. Стоило только взглянуть, как истово он крестится в своем непонятного фасона пальтишке с облезлым, когда-то цигейковым воротником, по которому рассыпались кустарно стриженные соломенные волосы…

Витька, в глубине души почитавший религию суеверием, а себя – «продвинутым», поодаль глазел на росписи стен и сводов. Свою работу в Патриархии он, демобилизованный в никуда и умеющий только воевать, воспринимал как «хлебную должность», а не как религиозное призвание. Впрочем, так рассуждают и некоторые священники, чего же вы хотите от солдата? Религиозное призвание вообще – дело такое, интимное, сразу и не объяснишь…

Так вот, Витька ждал, когда можно будет выйти из храма, покурить и заглянуть в гастроном – в животе уже начинало неприлично урчать. Что ж, кому – храм, а кому – гастроном.

Никита с Настей постояли перед алтарем, потом поставили свечи: за упокой, понятное дело, и – Матронушке… Настя трепетно относилась к этой святой, еще совсем недавно ходившей среди людей обычной нищенкой. Помолились…

И совсем уже собрались уходить, как вдруг откуда-то возникла бабулька – в беленьком платочке, почти горбатенькая, крохотная. Она приблизилась, схватила Настю за рукав и зашептала горячо ей что-то на ухо… Девушка растерянно оглянулась на Никиту:

– Она говорит… Говорит, что нам всем надо скорее идти туда, в придел… Никита, я ничего не понимаю…

А бабушка уже семенила к неприметной двери, странно запрокинув голову и сильно прихрамывая. Никита только хотел сказать, что нечего всяких бабок слушать, как вдруг почуял, снова почуял ледяной запах опасности. И перстень вдруг тоже заволновался – стал покалывать, словно через него электричество пропускали. Сделав знак Виктору, он кинулся следом за Настей, и, едва группа скрылась, в церковь ввалились двое здоровяков в черном, огляделись, прошлись, не сняв вязаных черных шапчонок, шныряя повсюду внимательными, совсем не смиренными взглядами. И вновь растворились, растаяли как морок, под гневное шиканье продававшей свечи женщины: «Шапки, шапки-то снимите, окаянные, не в пивную небось пришли!»

А наши друзья спешили по какому-то служебному коридорчику вслед за согбенной бабулькой, удивительно резво семенящей на кривеньких ножках в простых войлочных чунях. Она вывела ничего не понимающую троицу в крохотный старинный палисадничек, бывший когда-то погостом при храме, и прошептала:

– Бегите, деточки, и пока в дом-то не вертайтесь, неспокойно там… К ночи можете туда прийти, не раньше. Словам друга свово не верьте, не со зла он, а по злому принуждению.

– Откуда вы, бабушка, все про нас знаете? Как вас зовут? – Настя вдруг заметила в полутьме, что вроде как крохотные глаза женщины какие-то… незрячие!

– И-и, милая, это я вас не знала досель, а вы-то меня хорошо знаете, не дале как сегодня вот вспомнили, спаси вас Бог! Если помощь нужна будет – приходите сюда, особливо после того, как церковь на ночь закроют. Вам тут завсегда помощь и окажут! Я-то здесь часто бываю, да и прочие наши заглядывают… Даже Пантелеймон сегодня появился, все за вас волнуются… А вы, если придете, отца Алексея найдите. Но лучше к ночи приходите… Ну, с Богом, милые мои! А ты, парень, береги – вещь-то! Она много зла может принести, ежели не в те руки попадет.

С этими словами старушка скрылась обратно в церковь. Никита ошарашенно огляделся и осторожно проверил – нет ли кого вокруг. Но повалил снег, неожиданно густой и пушистый, он скрадывал звуки и позволил ребятам окольной тропкой незаметно пробраться к парку, а там по едва освещенной аллее выйти на улицу подальше и перевести дух… Мела метель, и прохожих совсем не было, лишь тепло светились окна домов… Чужих домов… Настю пронзило ощущение бесприютности, но оно быстро прошло – стоило вспомнить неведомую бабушку: мир и правда оказался не без добрых людей!

– И шо це було? – подал голос Виктор, менее всех расположенный к чудесным знамениям.

– Не знаю, Вить. Странно она как-то это сказала, ну, будто мы ее только что вспоминали… – Никита очнулся от глубокой задумчивости и стал набирать телефон Саши. Никто не отвечал. И перстень устало померк, словно надорвался, пытаясь защитить своих подопечных…

Зато Настя, открытая всему чудесному, быстрее всех пришла в себя и заторопилась в магазин – чудеса чудесами, а ужин для троих здоровых мужиков никто не отменял! Она даже и не удивилась особо – потому что видела, как внезапно и словно ниоткуда возникла странная всеведущая бабушка там, у поставца со свечами. А две старушки как стояли в углу, так и остались стоять, мелко крестясь. Но этой, третьей, не было в храме, когда они вошли! И Настя первая поняла, кто им помог спастись от тех, наглых и стремительных, несущих гибель. Уверенное спокойствие охватило ее – впервые за эти дни.

В гастрономчике, под завязку набитом продуктами, равнодушная продавщица стала что-то выговаривать Никите, конкретному как закон Ома: «Вот сами и доставайте свою водку, я не полезу на верхнюю полку, вас много, а я…» На помощь пришел Виктор, с шутливой угрозой подхвативший: «… вот именно! Нас много, а ты – одна!» Продавщица с халой на голове и драматическим номером бюста тут же все нашла, и достала, и завернула, и сладко защебетала про тяжелую свою участь. Еще бы, такой красавец заигрывает! Внешность у Вити была определенно сердцеедная: все продавщицы всегда и везде перебегали из «вражеского лагеря работников торговли» на его сторону! А вот на сторону хмурого, неулыбчивого Никиты перебежала одна Настя… Спиртное решили взять, чтобы старым дедовским способом снять стресс, и один робко протестующий голос Насти потонул в мощном мужском воодушевлении.

Однако Саша так и не отвечал на звонки. Никите вздумалось пойти в торговый центр – купить башмаки получше. Вспомнил, как Дамиан покосился на его затрапезное старье. Пока в обувном искали подходящие гигантские ботинки, причитая, что чемоданы у них – в следующем отделе, зазвонил телефон. Саша по-пионерски бодро, – чуть ли не под заливистые звуки горна, – отрапортовал, что покупатели были, и все купили, и они могут безбоязненно вернуться.

Только слишком бодро у него это получилось. Если кто-то и мог употреблять задорно-эротические обороты типа «всегда готов!», то уж точно не сумрачный, застенчивый Сашка, замурзанный женой и судьбой. Бодрость в голосе Никиту не обманула: возвращаться было нельзя.