Составитель Сергей Чекмаев - Зомби в СССР. Контрольный выстрел в голову

– Да. Вот он. Отсюда – слой один?

– Стоп!!! Молчать!!! – заорал голос, и от силы этого крика звук перегнулся за край невидимого микрофона и завалился куда–то вбок. Через мгновение он выправился. – Я же сказал – читать про себя, молча! Еще раз – медленно про себя. Затем второй раз – вслух – медленно, громко и внятно, для контроля. Контролирует компьютер, его обмануть нельзя. Затем переверните листок текстом вниз и доложите. После этого в комнату войдут ассистенты и уберут его, затем начнем с вами работать. Еще раз предупреждаю: если вы без моей команды процитируете хоть кусочек текста – я вас тут же расстреляю на месте. Вы подозрительно косились на дырки в кресле, помните? Вот это был один из ваших предшественников. Все понятно? Действуйте!

Голос исчез, и наступила снова глуховатая тишина, разрываемая тиканьем метронома. Прошло довольно много времени, прежде чем запись возобновилась.

– Как вы себя чувствуете?

– Хорошо.

– Какие у вас были мысли при прочтении текста?

– Никаких.

– Подробнее!

– Я не знаю. Я ничего не понял, можно я еще раз прочту, не делайте со мной ничего!

– Отставить. Не кричите.

– Я волнуюсь.

– Почему вы волнуетесь? Вас что–то взволновало в тексте?

– Нет.

– Тогда почему? Вы чувствуете какую–то угрозу?

– Н–нет… Напряженность какую–то. Как во время грозы, становится трудно дышать.

– Трудно дышать? – голос оживился. – Подробнее!

– Не знаю, просто какой–то комок в горле. Нет, не комок, просто от волнения хочется глубоко вдохнуть. – На пленке послышался шумный глубокий вдох.

– Вы вдохнули, вам лучше?

– Да. Скоро придется снова вдохнуть.

– Почему придется?

– Не знаю. Я не знаю, что вы со мной сделали.

– Не кричите. Или вам еще успокоительного?

– Не надо.

– Итак, что же с вами сделали?

– Не знаю, как сказать.

– Так и скажите. Быстрее!

– До этого я всю жизнь дышал сам, а теперь приходится делать вдох самому.

– Поясните – что значит «сам» и «самому»?

– Я не знаю! Я думал, что вы шутите про текст, пока сам не почувствовал! Что теперь делать? Что со мной будет??

– Ничего не делать, ждать. Все почему–то поначалу думают, что мы шутим. Вы верующий, Степцов?

– Да! Мне не хватает воздуха! Я…

– Что–то у вас быстро все пошло. Молитесь, Степцов, просто молитесь – что я вам могу еще сказать. И не ерзайте – вы сбиваете аппаратуру.

Эти крики явно действовали мне на нервы – я выключил кассетник. Действительно, в очень неприятную историю я влип, лучше бы мне этого всего не знать. Хорошо хоть в диссертации написано, что текст не может храниться в печатном виде – вдруг бы какому–то ослу пришло в голову вложить листок с ним в диссертацию? Там вроде были в конце какие–то странные графики… Я глотнул, и мне стало не по себе от этой мысли. Нет, ну их к черту, этих военных и их темные дела, надо держаться от этого всего подальше. Меньше знаешь – крепче спишь. Сжечь и закопать, как велел Егор.

Я еще раз зевнул – надо проветрить и ложиться спать. Завтра тащиться в этот лес. Легко сказать – пропусти школу. Я человек обязательный, не могу так поступать. Съезжу с утра перед школой. Должен успеть. Я еще раз зевнул – надо проветрить и ложиться спать. Хотя бы на пару часов. За окном светает, уже почти утро, надо проветрить.

МЕРТВЫЕ ПАШНИ Михаил Кликин

– Может, их там прибили? – шепнул Димка Юреев и заерзал на своей скрипучей койке, будто едомый клопами. Он был страшно напуган – это чувствовали все, и всех это раздражало.

– Говорил же – не надо туда ходить! – истерически запричитал Димка. – Вот всем вам говорил! Нет, не послушали! Пускай идут, блин! На разведку, блин! Ну и где они, ваши разведчики? Прибили их, точно говорю! Что делать теперь будем?!

– А ничего! – зло откликнулся из темноты Миха Приемышев. – Спать будем. Эй, Вольдемар, ты спишь?

– Уснешь тут с вами, – хмуро отозвался Вовка Демин. – И хватит меня Вольдемаром обзывать. У меня имя нормальное есть.

– Ты, Вольдемар, не ерепенься. Ты, Вольдемар, скажи лучше, сколько сейчас времени.

Все притихли, ожидая ответа. Но обиженный Вовка таился и молчал.

– Сколько времени, Володь? – спросил Иван Панин, приподнявшись на локте и таращась в непроглядную, густую, словно мазут, темноту…

Была ночь – тяжелая, тихая, темная – жуткая. Здесь все ночи были такие. Ни тебе фонарей, ни машин. Еще двенадцати нет – а уж ни единого просвета, ни малейшего проблеска в округе. Приспичит ночью по нужде, выйдешь с остекленной веранды на крыльцо, встанешь нерешительно у перилец – до сортира бежать по тропинке метров двадцать: справа крапива в человеческий рост, слева кусты одичавшей сирени – и там, и там черт–те что мерещится. А в самом сортире еще страшней: бездонная черная дыра, из которой словно бы смотрит кто, внизу затаившийся, а за дощатыми дырявыми стенами вроде бы дышит кто–то и ходит вокруг… Постоишь так у перилец, послушаешь холодную зловещую тишину, дыхание сдерживая, да прямо с крыльца нужду и справишь.

И что бы тут парочку фонарей не поставить? – траты–то копеечные!

Да хоть бы на веранде свет включить можно было – сразу бы веселей и проще стало. Но нет – бородатый доцент Борис Борисыч ровно в одиннадцать часов выкручивает из щитка пробки и уносит их в свою комнатушку. Это у него обязанность такая – за студентами следить, чтоб они водку с портвейном не пили, порнографическими картами не играли и прочих беспорядков не устраивали. Без света попробуй–ка, похулигань: только и остается, что песни под гитару попеть, радио послушать да девчонок обсудить тихонько – чтоб они через тонкую стенку услышать не могли. Час–другой – и угомонилась компания. Скучно же в темноте.

Вот хорошо, что Вольдемар предусмотрительный – и фонарик у него есть, и батарейки запасные привез. Жмотистый только, никому свое богатство не доверяет. Даже до сортира добежать…

Щелкнула тугая кнопка; на потолке возникло световое пятно и тут же соскочило на стену; неясный луч обежал комнату, отблескивая на никелированных дугах кроватей, уперся в стоящий на тумбочке будильник. Погас.

– Восемь минут четвертого.

– Спасибо, Вольдемар.

– Не называй меня так!

– Прибили их там… Прибили…

* * *

Серега Цаплин месил сапогами грязь и ухмылялся: славный получился марш–бросок, почти как в армии; и отдохнули славно, отвели душу – завтра, пожалуй, все тело болеть будет, а ноги, наверное, и вовсе отвалятся. Все происходящее забавляло Серегу, хотя бегущий рядом приятель его безбашенного веселья не разделял. Коля Карнаухов шестнадцать лет прожил в небольшом селе, и он лучше Сереги понимал, во что они вляпались.