Джон Краули - Дэмономания

— Значит, ничто, ничто, — сказал он, — ничто не может…

Она подумала.

— Единственное, что имело бы значение, — сказала она наконец, — это если бы я не получила то, что хочу. Вот это имело бы значение.

— Если бы твои желания не исполнялись.

— Ага. И даже тогда, может быть, в старости я бы оглянулась и сказала: а ведь получила-таки, что хотела, просто не поняла это вовремя.

— Да, так нам говорили монахини. Желания всегда сбываются. Всегда.

Она потушила сигарету, и в заоконном свете последний выдох на миг сгустился в маленького призрака.

— Я знаю, что снова собьюсь с пути, — сказала она. — Буду пить, прелюбодействовать или еще что-нибудь — пес возвращается на блевотину свою, читал же, да? Но это не важно. То, что мне дали, уже не отнять. Это со мной навсегда. Глядя вниз, я вижу, насколько я поднялась. Но упасть я не упаду. Никогда.

Недремлющий в голове Пирса педант распознал в ее словах Карпократову ересь{367}: нет греха для спасенных. Он и себя увидел в ее схеме; прелюбодей, но не отвергнутый; если бы только он мог смириться с этим, но он не мог.

— Скажи мне, — попросил он. — Роз.

— Да?

— Это… Это расплата за все? В этом смысл, по правде-то?

Он знал, что это не так, но мысль о такой чудовищной возможности не давала ему покоя — почему бы и нет, в самом деле.

— Расплата?

— За… Все, что было. Все, что я.

— Ты про Невидимую Спальню?

Он не ответил, пытаясь понять, улыбается она или нет.

— Ну, Пирс, — протянула она. — Ты же ничего такого не сделал. Это было понарошку. Просто игра.

Потом, когда он будет вспоминать себя в эти дни и часы с какой-то пронзительной жалостью (так мы припоминаем иногда постыдный сон, тюремную отсидку, самоувечье; как я мог такое с собой сделать, чего ради), ни одна другая минута не станет причиной столь острой душевной боли. Его уже осудили, приговорили, ухмыляющиеся палачи проволокли его по ступеням лестницы, вот тут-то и открылся потайной люк, и Пирс полетел вниз. Он не мог понять (хотя потом увидит со всей очевидностью, как финальную фразу длинного анекдота), что Роз хотела его утешить. Не ты: не ты заставлял меня пройти через это и все претерпеть. Успокойся.

А она будет вспоминать его поистине дьявольскую неугомонность, как под «спидом»{368}, безутешную и неутишную. «Сладких снов», — сказала она его голове, лежащей на подушке (как Рэй сказал ей в одну нехорошую ночь, после чего точно все ее тело наполнилось сладкой сонливостью, она едва успела добраться до постели и тут же отключилась), но на него это не подействовало; верно, она сама была слишком расстроена, чтобы придать словам силу. Он поднялся, затем лег снова; поворочался с боку на бок. Она уснула; увидела сон, но не запомнила какой; проснулась, прошел только час; он сказал, что она говорила во сне о Духе и «Пауэрхаусе». Он вновь встал с постели, сел на стул; она спала. Едва рассвело, он разбудил ее снова, уже одетый, и выпросил ключи от квартиры. Пойду пройдусь, сказал он. Небритый, глаза вытаращены, безумен. Как студент, всю ночь готовившийся к экзамену, который ему не сдать. Она его отпустила.

Пирс не мог избавиться от ощущения, что продолжает ехать на автобусе: гул мотора в груди, ощущение, что тебя куда-то везут, горький привкус в горле и в сознании. Он стоял на пустом широком перекрестке — на каждом углу по магазину и все закрыты (унылая детская одежда, аптека-закусочная, предательские зенки фотоаппаратов — и еще одна лавка, непонятно чем торгующая). Он прошел по одному кварталу в каждом направлении и ничего для себя не нашел. А потом забыл, где находится, что это за город и почему; а вспомнив, забыл обратную дорогу, забыл, откуда вышел, не мог сообразить, куда сворачивал. Иди вдоль правой стены. Он уже готов был повернуть обратно и искать свои следы, когда вдруг узнал заведение, перед которым остановился: та самая аптека, которую он уже видел. Полный круг. Она только что открылась, и в ней бил фонтанчик; Пирс осторожно вошел.

Перед ним поставили чашку кофе. Продавец, гоняя во рту зубочистку, бросил на него долгий и значительный взгляд; может, один из них, подумал Пирс, один из Рэевых или Божьих людей: то ли поджидает его в засаде, которую Пирс не минует, то ли просто один из многих — мир ими уже забит, с этого момента Пирс обречен встречать их везде, и они также будут его узнавать. Потом он понял, что мужчина смерил его взглядом просто из-за его внешности — убитое лицо, всклокоченные волосы; подумалось: может быть, сумасшедшие считают, что за ними все время наблюдают и оценивают их, потому что так оно и есть.

Не моя вина, думал он. Нет, не он, не его дела и желания вызвали то, что творится. Он вдруг понял это, но облегчения не ощутил. А все из-за какого-то несчастного случая, далекой катастрофы, о которой он не знает, да и как бы мог узнать. Конечно, это бедствие и других людей поймало в ловушки или отбросило прочь: многих, многих-многих. Пирс понял, что прямо отсюда, где он сидит, виден ее дом, — пожалуй, можно вычислить и окно. Она тоже в ловушке. Нет, не она: здесь ее земля, так ведь; ее город. Она тут счастлива, счастлива. Да, конечно, не она всему виною. Не может такого быть: разве только она — на самом деле не она.

И тут он увидел ее, словно сидел рядом с ней: увидел ее опустевшее тело, спящее на кровати в рассветной квартире. И его словно пронзило мечом: он понял, что произошло.

Она сошла с автобуса.

Где-то там, далеко, она сошла с автобуса в своем старом плаще, может быть, плача, на какой-нибудь промежуточной стоянке в захудалом городишке или у закусочной на самом юру, — но она сошла. А эйдолон, которым ее подменили в этом городе, фантом, который теперь занимает ее кровать и ее жизнь, начал выполнять то, для чего и был создан.

Потому что не с ним, а с ней колдуны заключили договор, не его, а ее любовь испытывали. Что ж, недолго она продержалась. Ничего удивительного: и винить ее не в чем, ведь, окажись он на ее месте, закончилось бы тем же, ведь он тоже, в конце концов, провалил свой экзамен. Ничего страшного; если он еще когда-нибудь встретит ее, настоящую (но это, конечно, невозможно, разве что во сне), он скажет ей: ничего страшного. Да, он пострадал — как они того и хотели, о чем ее и предупреждали, — но он смог избежать самого страшного. Смог. Потому что разгадал их планы, постиг прежде, чем те были выстроены и исполнены: давным-давно на автобусе по дороге домой из школы.

Она — это не она. Чистая, сильная и красивая, красивее прежней, она не была собою, и он это знал. Должен был раньше понять. Симулякр оказался изумительным, но больше им Пирса не одурачить. Он узнал, конечно, кто они такие, хотя и не понимал, как они обрели свою власть и почему он и она должны ей подчиниться. Но, обладая этим знанием, он будет бороться с ними; он не сдастся, не может сдаться, хотя в победу не верит. У него нет иного оружия, кроме бедного Разума и памяти о том, каким когда-то был мир; он полагал, что этого недостаточно.

Он отпер дверь и зашел в ее квартиру; все так, как увиделось ему с улицы. Серый свет, настороженная кошка-фамилиар на своем излюбленном месте. Голая рука на подушке, приоткрытый рот. Он вновь уселся на стул и сидел так долго. Через какое-то время она проснулась от его сухих горьких всхлипов; он заплакал, потому что очень хотел прикоснуться к ней, сказать ей, что ничего страшного не случилось, что он все понимает. Она не пошевелилась и не открыла глаз; лишь слушала и, к стыду своему, притворялась спящей.

III

PIETAS

Рождественский Осел

Глава первая

В ноябре Джордано Бруно отбыл из неблагодарной Праги во Франкфурт.{369} Он нес с собой две длинные поэмы на латыни, которые хотел там напечатать, «De minimo» (о Малом) и «De immenso» (о Большом).{370} Он повстречал человека по имени Хайнцель, или Гайнцелиус{371}, который завез его в замок Эльг под Цюрихом (как его узнавали такие люди, по какому знаку? Бруно давно уже не удивлялся) и усадил писать книгу о создании знаков и печатей. Как это делается? Как они появляются, в душе, в уме? Как ими пользоваться; что они могут? Что ж:

Первый есть Хаос{372}, который, конечно, не может быть изображен, ибо неизобразим, он растворяет все изображения и предшествует возможности их появления.

Очень хорошо; а затем:

Ему следует Орк, сын и порождение Хаоса, то есть Бездна; вечное желание, из которого происходит все сущее. Орк также неизобразим.

Что, конечно, всякому известно; выучиться этому нельзя, можно лишь забыть. И завершение триады, иже до начала мира:

Затем Нокс,[64] наша мать: она не имеет формы и незрима, или же она есть первое и последнее, что доступно взгляду, но все же о ней нельзя говорить, и нельзя ее помнить. Есть один образ Нокс невыразимой: огромная старуха в черном одеянии с черными крыльями, большими, как ночь.