Пол Филиппо - Города

— У меня есть кое-что, что фильтрует фильтры, — говорит он. — Это новость, о которой нам необходимо знать.

— О моей внучке?

— Нет. Посмотри мне в глаза. Ребята, которые это делают — команда. В стране существует несколько команд, но все они связаны между собой, и это старичье.

Внезапно я вспоминаю о ведущемся за нами масштабном наблюдении.

— И что?

— Наша сказка летит на ветер, согласись! Добренькие старички развлекаются компьютерными играми и принимают физиотерапию.

Глаза Гаса тверды как камни.

Я знал это. Гас — игрок.

Я спрашиваю его:

— А сколько ты… отстегиваешь Кертису?

Его лицо и улыбка не более выразительны, чем у броненосца за его спиной. Его брови слегка подпрыгивают.

— Слишком много, — отвечает он.

— Еще кто-нибудь?

Я задаю этот вопрос, имея в виду: кто остальные игроки? Приятно сознавать, что даже в нашем возрасте мы еще можем обзаводиться новыми знакомыми и друзьями.

— О да, — говорит он, оглянувшись по сторонам. — Начать хотя бы с Добрых Фей.

Добрые Феи — это парочка, они вместе уже пятьдесят лет. Они смотрят из-за своего столика и кажутся мне злобными.

— Я дам тебе фильтр, — говорит Гас.

Он держит слово, и я-таки получаю почту. Получается не сразу, почта загружается как непристойные картинки. Я пробую раза два и наконец отыскиваю код. Загружаю программу и получаю новостную картинку иного характера.

И вот я загружаю газету и читаю потаенную историю. Эта команда действует уже не первый месяц. Старые ребята захватывают бронированные электронные камеры, старые ребята распыляют в клубах парализующий газ или пускают электрические разряды в бесчисленные компьютеры. Они вырезают все, вплоть до последней сумочки и наручных часов, в то время как артиллерия, предназначенная для обороны игроков, оборачивается против них.

Есть застреленные старички, застреленные младенцы, застреленные красивые юные девочки, которым бы надо наслаждаться жизнью. Я никогда не испытывал уважения к прямым преступным действиям. Деньги — это магия, это религия. Вам нужно всего лишь войти в храм и удовлетворить себя, так, чтобы никто не пострадал.

Но я говорю не об этих дегенератах. Для них весь смысл в том, чтобы причинять страдания другим. Это даже не жулики. Жулики стремятся остаться незамеченными. Это же до того тупые и злобные парни, что хотят глобальной известности.

И возглавляет их безумец, который называет себя Силуэтом. О Иисусе, как в это можно поверить? Вероятно, он рос с мечтой сделаться преосвященством или чем-то в этом роде. Он по-прежнему проделывает свой немой трюк с выворачиванием рук, указывающих вниз. Силуэт худощав, словно манекенщик. У него колени толще, чем бедра, но (тьфу!), он весь в черном, и у него пустое лицо, просто черное пятно, без глаз и рта. О, Крутой Папа.

Я бросаю один взгляд на этого парня, и мне уже известно, кто он. Вы же знаете, мое поколение не проходило через войны. Мы росли, видя ужасы по телевидению, и задумывались о своей одежде. Этот парень сидит передо мной и не скрывает, что у него скулы убийцы. Наверное, ему лет восемьдесят, и он заботится о своей внешности.

Естественно, и манифест у него есть. Этот странный голос каркает его мне в лицо, и я наконец понимаю, что он использует аппаратуру, защищающую от узнавания. Никакого «отпечатка голоса» [113]. И звучит его голос так, как если бы он говорил под водой.

— Вы вынюхиваете деньги у стариков. Вы раздеваете нас только потому, что мы не можем бежать и нанести вам ответный удар. Вы оставляете нас без горячего водоснабжения и запираете нас в дорогих тюрьмах, которые называете Домами. Вы не выплачиваете нам обещанных пенсий. Когда мы болеем, вы заявляете, что страховые взносы, выплаченные нами в течение всей нашей жизни, не покрывают расходов на обслуживание. Вы хотите, чтобы мы умерли. Вот так. Мы умрем. И, уходя, мы отберем у вас все.

А знаете, что здесь самое гнетущее? Я знаю, откуда он. Я точно знаю, что имеет в виду Силуэт.

— Век Гнева, — провозглашает он и сжимает кулак.

На следующий день я опять оказываюсь в баре рядом с Гасом. Я привел с собой Джаззанову, словно он — мой талисман удачи. Гас тискает Мэнди. Мэнди когда-то занималась спортивными танцами. Фигура хоть куда у нее, я вам скажу.

И ротик у нее есть, и мозги, чтобы его использовать. Упакована она так, как во времена накопления собственности. Что ж, пускай. Такого острого взгляда, как у старушек подобного сорта, вы не встретите ни у кого.

Мэнди говорит:

— Вопрос в том, что будет, если эти подонки раскочегарят печку для нас всех.

— Угу, — говорит Гас. — Мы закончим свои дни на улице.

— Я уведу с собой Кертиса, — обещаю я. — У меня есть улики против этого типа.

Это не производит впечатления на Мэнди.

— Отлично! Можете существовать в одной коробке. Надеюсь, вам там будет лучше.

Мы слишком стары, чтобы бояться. Просто мы отвернемся от всего этого. Если мы поддадимся страху, он захлестнет нас, нам откажут ноги, и мы сделаемся маленькими, хрупкими и дряблыми. И станем похожими на куски высохшей кожи. Когда-то она была мягкой, а сейчас жесткая, как железяка.

Добрые Феи сидят и прислушиваются. Они мозговиты, как суки. Я хочу сказать, что это единственные известные мне люди, способные диктовать своим гениталиям, что им делать. Они поженились пятьдесят лет назад и с тех пор только трахаются. Мне думается, СПИД виноват.

Иногда Добрые Феи говорят в унисон. Они как близнецы, которых заперли вдвоем сразу после рождения.

— Мы должны забрать Силуэта.

Выйти вперед, пока мы раздумываем. Точно. Побить. Нас? Побить.

А потом все мы разражаемся смехом. Мэнди кашляет, как собака, когда ей отказывают голосовые связки. Гас скрипит. Я знаю, что от меня исходит звук, похожий на тот, что бывает при перекатывании гравия. Джаззанова таращится в пространство. Он не хочет оставаться в стороне, он смеется мигающим огням и проглатывает кусочек жареного картофеля, думая, что это таблетка.

Мэнди лаяла:

— Команда невробиков!

Добрые Феи сидят, держась за руки, посасывают сигаретки, и на их лицах не двигается ни единый мускул.

Фея Один, само спокойствие:

— Забавно было бы быть в картонной коробке.

— Особенно когда идет дождь.

Это говорит второй. Типус пяти футов двух дюймов роста и с простецкой бородой. Он похож на несостоявшегося Царя Тормозов, но сам себя называет Душителем, и предполагается, что это должно восприниматься в качестве своеобразной шутки.

— Да, но вот вы, братцы, — говорит Мэнди, — я слышу, откуда вы явились, только вот что вы намереваетесь ДЕЛАТЬ?

Фея Два называет себя Джоджо, но я готов поклясться, что на самом деле его имя Джордж, и он говорит:

— Мы попросим его прекратить.

— Вот как? Конечно!

— Его точка зрения не имеет смысла. Он утверждает, что поступает так, потому что он стар. Но старикам он и приносит вред.

Мэнди трясет головой:

— Он втянулся в это дело из-за денег.

Душитель не согласен:

— Это он ради шоубизнеса. Денег тут недостаточно.

Джоджо говорит:

— Мы объясним ему, как он сможет попасть на телевидение и сказать что-нибудь осмысленное. Не сомневаюсь, у многих из нас есть что сказать от имени пожилых людей.

Мэнди спрашивает:

— И как вы это сделаете?

Джоджо говорит:

— Я занимался организацией телевизионных шоу.

Душитель говорит:

— Все, что нам нужно, — узнать, кто такой Силуэт.

И мне все это представляется странным, меня тошнит и я не знаю почему.

Мэнди трясется, как будто сдерживает смех. Она стряхивает сигаретный пепел так, как если бы речь шла об исполнении ее детской мечты.

— Лучше займитесь компьютерным взломом, — говорит она.

На следующий день прибегает мой любезный доктор Кертис и сообщает мне, что всех нас ждет визит полиции.

Кертис выглядит испуганным. Он выглядит больным. Он прислоняется к дверному косяку с таким видом, как будто его сейчас снесут. Пухленький, гладкокожий, хорошенький, маленький доктор — ему так много есть что терять.

— Как ваша система? — спрашивает он.

Он улыбается так, словно заново учится пользоваться лицевыми мускулами. Он имеет что-то сказать, но он считает излишним говорить это в присутствии артиллерии.

Я не улавливаю.

— А вам что до этого?

Он издает такой звук, как будто его кто-то уколол в живот. Его глаза исполняют танец живота в сторону окна. Я выглядываю наружу и вижу, что подъездная дорога к Счастливой ферме нафарширована, как праздничная индейка, полицейскими автомобилями.

Я только говорю:

— Высветилась фигура?

Я имею в виду силуэт. Кертис резко успокаивается и согласно кивает.