Сергей Пономаренко - Час Самайна

— Извините, Александр Васильевич, но я вам ничего не расскажу... Недаром церковь считает, что заглядывать в будущее — это нечто дьявольское.

— Женечка, ты меня разочаровываешь! Мы же ученые, должны быть выше всех церковных догм, тем более теперь, когда живем в стране атеистов. Ты понимаешь, как это важно, сейчас зафиксировать факт предугадывания, чтобы потом, в будущем, узнать истину — это был плод фантазии или в самом деле окно в будущее?!  

— Александр Васильевич! К сожалению, мне кажется, что я заглянула в окно спальни, где занимаются интимными делами. Такое у меня ощущение. Не просите, мне не хочется об этом рассказывать и даже вспоминать. И если бы я могла, то сделала бы все, чтобы это будущее не произошло.

— Женечка, сейчас есть прекрасная возможность научным путем доказать возможность человека заглянуть в будущее! Предлагаю сделать так. Ты описываешь свои видения и кладешь записи в конверты. Мы их опечатываем сургучом в присутствии двоих свидетелей и прячем в этот сейф. Один ключ от него отдаем тебе. Сейф тоже опечатываем. Когда происходит то или иное событие, мы достаем соответствующей письмо и вскрываем его, опять же в присутствии свидетелей. Согласна?

 — Согласна, — вздохнув, сказала Женя. — Надеюсь, что мои видения не сбудутся.

Помощь Глеба Ивановича не потребовалась... Первого апреля в газете «Правда» появилась статья о воинствующих русских фашистах, чей опасный заговор был раскрыт всевидящим и всезнающим ГПУ, а руководители заговора, восемь фамилий, в том числе и Ганин А. А., тридцатого марта, в день име­нин Алексея, были расстреляны.

От переживаний Женя заболела и две недели не выходила на работу. Ее несколько раз навестила Галя Бениславская, вы­сказала соболезнование по поводу смерти Ганина и заодно сообщила, что двадцать седьмого марта Есенин снова уехал на Кавказ.

— Галя, — осторожно начала Женя, — пусть Сергей побе­режется. Похоже, некоторые люди хотят его смерти. В его окружении есть предатели.

— Ты их знаешь?

— Нет. Я давно не видела, с кем он сейчас общается. Но это не из старых знакомых, которых я знала, а из новых.

—  Откуда ты знаешь?

— Мне бы не хотелось об этом говорить...

— Понимаю. Сережа что-то подобное предполагает и даже приобрел револьвер. Он собирается на три месяца за границу в творческую командировку, но, боюсь, захочет там остаться.

—  Возможно, это для него будет лучший выход.

—    Что ты говоришь, Женя! А я? Все эти годы жду, работаю, дышу им! И чтобы он покинул меня навсегда?! Чтобы встре­тил другую Изидору, влюбился и остался там?! Здесь, я знаю, он, уехав на Кавказ, на Дальний Восток, в Украину, всегда вер­нется и придет ко мне!

—    Но ведь ты не одна... Влюбись! Или не влюбись, но вый­ди замуж, роди ребенка, заживи своей жизнью! Не будь все время в тени Есенина, ожидая, как собачка, когда он позовет. Помнишь, как Яна говорила: «уж не девочки мы и не сырые?»

— Женечка, я отвечу тебе словами Блока:

А душа моя — той любовью полна,И минуты с другими отравлены мне...

Пойми, изменяя Сергею физически, я оставалась ему верна. Всегда избегала любви людей, которые могли быть мне интересны. Избегала подсознательно. Брала только теплоту и ласку,  которые мне были нужны, как воздух. «А теперь, как глаза за­крою...»[18] Сейчас уже не сумею заслониться чем-нибудь под­ставным. Раньше в этом было ощущение новизны, а сейчас скучно все это. Невыносимое такое, ненастоящее! А настоя­щее — «блуждающий огонь», и плохо мне. Женя, ты знаешь, он уехал с Соней, внучкой Льва Толстого... А меня не позвал... Говорит, что я нужна здесь, у меня хорошо получается двигать его произведения... Словно верная собака, ожидающая возвра­щения хозяина... Я к Соне не ревную. У нее только и есть, что имя деда. В этот раз обещался ненадолго, летом приедет. — Галя поднялась, посмотрела на часы. — Мне пора, Женя.

— Галя, а с Сережей все же поговори, когда приедет. Может, ему в самом деле лучше уехать за границу, а со временем мно­гое может измениться. Да и ты поберегись... Подумай о том, что я сказала. Бабочки летят на огонь и сгорают. Любовь — тот же огонь. Прощай.

Галя ушла. Женя осталась одна, и в голове снова пронеслись видения: незнакомые люди, мертвый Есенин, которого никак не могут подвесить на трубе, маленький аккуратный человек, шепчущий: «Прости, Сережа, видит Бог, я этого не хотел», зимнее кладбище, револьвер и финка, воткнутая в могилу. Она тряхнула головой.

«Как бы я хотела, чтобы все это оказалось неправдой», — подумала Женя, подготовила три конверта, потом, подумав,  добавила еще один. Сверху каждого из листов, исписанных крупным, немного небрежным почерком, написала одну из четырех фамилий: Есенин, Бениславская, Блюмкин, Барченко. Внизу поставила дату видений: 27 марта 1925 года.

Когда Женя вышла на работу, ее поразило уныние, в котором пребывали все сотрудники, не говоря уже о Барченко — тот находился в глубочайшей депрессии, что было для него необыч­но, по крайней мере за те годы, которые они были знакомы.

— Что случилось, почему похоронное настроение? — спро­сила она Валеру, фотографа в лаборатории.

— Женька, ты ничего не знаешь, как раз болела! Тут такой тарарам происходил... Одним словом, экспедиция на Тибет отменяется.

— Почему?!

— По секрету расскажу, что удалось узнать, ведь из Алексан­дра Васильевича лишнего слова не вытянешь. Все уже было договорено, Чичерин[19], как ты знаешь, дал «добро» на экспеди­цию, деньги выделены, я новое фотографическое оборудование присмотрел. Как вдруг вмешивается Трилиссер, начальник иностранного отдела ГПУ: почему, мол, его обошли, не согла­совали с ним предстоящую экспедицию, так как у него свои планы на этот счет? Зачем выбрасывать большие деньги, не рас­считывая на положительный результат, ведь силами его отдела все можно сделать гораздо дешевле, а потом уже посылать столь многочисленную экспедицию? Крутится бодяга, Глеб Иванович Бокий использует все свои связи, но только напрасно. Экспе­диция отложена на неопределенный срок, Барченко в шоке. Он считал экспедицию в Тибет, на поиски Шамбалы, главным со­бытием в своей жизни...

Женя села за стол, у нее тряслись руки от волнения. Ганина не спасла, а Барченко предала, уничтожив все, к чему он стре­мился: найти легендарную страну Шамбалу, укрывшуюся под защитой седых горных вершин! Блюмкин очередной раз ее использовал и выбросил! Как она могла не догадаться, что таким людям, как Блюмкин, доверять нельзя! Это было впол­не в его духе: узнать маршрут экспедиции, который Барченко, по крохам собирая информацию, разрабатывал годами, и са­мому им воспользоваться, а экспедицию «зарубить». Понятно, зачем ему это, — он надеется вернуться героем!

Женя встала и решительно направилась в кабинет Барченко. С каждым шагом уверенность улетучивалась, на смену ей при­шел страх, желание скрыть свой позор, свое предательство. Открыла дверь и на ватных ногах вошла. Александр Васильевич пытливо посмотрел на нее сквозь стекла очков без оправы.

— Здравствуй. Женя. Хорошо, что выздоровела. Принесла?

— Да. Четыре письма.

— Клади их на стол, сейчас вызовем свидетелей. Позови, пожалуйста, Валерия.

Женя вышла из кабинета, ругая себя в душе, что не смогла набраться храбрости и сбросить камень, который лежал у нее на сердце, не давая свободно вздохнуть.

— Валерий, — сказал Барченко. — Пригласи кого-нибудь из соседнего отдела. Нам нужен понятой.

Через пять минут Валерий привел шифровальщика Дмит­рия Никодимыча — пожилого, худого, в пенсне и жилетке, похожего на учителя гимназии и всем своим видом олицетво­ряющего прошлое.

— Товарищи, — серьезно сказал Барченко. — Сейчас в вашем присутствии при помощи этого старинного перстня мы запечатаем письма сургучом. Письма и перстень спрячем в сейфе. Он закрывается и открывается двумя ключами одно­временно. Ключи есть лишь в одном экземпляре. Один отда­дим Дмитрию Никодимычу, а второй Жене, так как она вол­нуется, чтобы никому до поры до времени не стало известно содержимое писем. Вкратце скажу: в этих письмах изложены события, которые должны произойти в будущем, причем в де­талях. Приступаем.

Вскоре все было закончено, и Женя получила большой тя­желый ключ, который не спрячешь в кармашек платья, только в сумочку.

— Все, товарищи, свободны. — Барченко склонился над сто­лом, разбирая бумаги. Женя подождала, когда все вышли и по­дошла поближе. Он поднял голову. — Женя, у тебя что-то еще?

— Да, Александр Васильевич, — чувствуя, что падает в про­пасть, ответила она. — Я предала вас! Из-за меня сорвалась экспедиция в Тибет. Копию материалов, которые вы хранили, в том числе и маршрут, я передала Блюмкину. Если позволите, я расскажу, как все произошло, хотя мне нет прощения. Гото­ва понести любое наказание. Понимаю, что в лаборатории мне больше не работать.