На острие ножа - Мэлори Блэкмен

и то же. Кроме одной, последней новости, о которой сообщили только сегодня. Новости о розыске убийцы Кары Имега.

Кара умерла утром в больнице.

Глава 37 × Сеффи

Ну и выходные выдались! Вчерашний вечер не сулил ничего хорошего, но сегодня днем Джексон позвонил и сказал, что нас пригласили выступить в другой клуб — «Расселс» — в воскресенье через две недели.

— Но ведь «Расселс» — клуб для Нулей, — сказала я.

— Деньги у них такие же, — ледяным тоном ответил Джексон.

— Я не это имею в виду, и ты это знаешь, — терпеливо отозвалась я. — В клубе для Нулей не захотят иметь дела со мной.

— Как только ты запоешь, всем будет наплевать, — сказал Джексон.

— Круто! Типа это должно меня успокоить, да?

— Не волнуйся из-за ерунды. — Джексон легкомысленно хмыкнул.

После этого я поняла, что спорить с ним бесполезно. «Расселс» был очень популярный клуб, Нули ходили туда постоянно. И это был один из немногих клубов в городе, у которого и владелица — Нуль. Вот и все, что я о нем знала.

— Между прочим, нас пригласили туда уже почти месяц назад, — продолжал Джексон. — Получается, то, что было в «Росинке», нам не навредило.

— А что, там об этом знают?! — Я ужаснулась.

— Шутишь? — Джексон расхохотался. — Слухами земля полнится.

— Они что, знают, кто я такая? — Меня охватила паника.

— Нет, конечно. Все считают, что ты Ридан, наша вокалистка. Просто «Расселс» — главный в округе конкурент «Росинке», и Элис любит лишний раз дернуть их за нос.

— Элис — это кто?

— Хозяйка «Расселс», — сообщил мне Джексон.

В голове тут же завыли сирены.

— Кроме того, ты уже не можешь отказаться. Нам нужны деньги, — добавил Джексон.

Не поспоришь. Денег из «Росинки» вряд ли хватит надолго. Но я не могла заглушить эти тревожные сирены. Мы с Джексоном обсудили даты репетиций, так что со следующим выступлением было решено. Теперь надо было что-то решать со всей остальной жизнью.

Я поняла, что придется отлучить Роуз от груди. Я кормила ее уже несколько недель. По-моему, достаточно.

— Я думала, ты будешь кормить Калли до года, а не пару недель, — возмутилась Мэгги, когда я ей сказала.

— Чем быстрее она перейдет на смесь, тем лучше, — возразила я. — Тогда вы сможете кормить ее, пока я работаю.

— Сеффи, я ей не мать, — сказала Мэгги.

— То есть?

— То есть кормить ее и ухаживать за ней — твоя работа, а не моя, — пояснила Мэгги. — Я предложила помочь, а не заменить тебя полностью.

— Роуз — ваша внучка! — ледяным тоном напомнила я. — Драгоценное дитя Каллума. Но если вы не хотите с ней сидеть, так и скажите.

— Я такого никогда не говорила. И она твое драгоценное дитя тоже, разве нет? — язвительно добавила Мэгги.

— В каком смысле? — нахмурилась я.

— В таком, что Калли совсем крошка и ей нужна мать.

— Но я же здесь! — закричала я. — Раза два уходила репетировать и один раз, в субботу, выступать — а все остальное время я с ней!

Мэгги помолчала.

— Сеффи, тебе явно нужно с кем-то поругаться, но это буду не я.

— Я бы не стала ссориться с вами, Мэгги. В конце концов, тогда у вас появится повод выставить меня вон — как у Каллума.

Мэгги вручила мне Роуз и холодно процедила:

— Мне надо в магазин.

Наша первая крупная ссора.

Мэгги не было несколько часов, а когда она наконец вернулась, то разложила покупки и снова ушла. Я весь день была одна с Роуз. Я положила ее в обшарпанную коляску, которую купила на барахолке, и пошла гулять. На этот раз я внимательно присматривалась к окружению. В детстве я сто раз была в гостях у Каллума в Медоувью, но тогда мир был прекрасен, как и всё и вся в нем. Тогда я видела только плакатно-синее небо, солнечных зайчиков на зеленой листве и улыбку на каждом лице.

Но теперь я стала старше.

А Медоувью перестал быть прекрасным. Плитки на тротуаре были битые, неровные, растрескавшиеся. Везти по ним коляску с Роуз было словно маневрировать по полосе препятствий. Я вышла гулять в туфлях на четырехсантиметровых каблуках. Все Нули в нашем районе носили кроссовки. Теперь я понимала почему. Тротуар был сплошь усеян высохшей жвачкой, местами такой древней, что она была совсем втоптана в мостовую. Пяти минут не проходило, чтобы мимо не мелькали с мигалками то полиция, то скорая помощь. Деревья попадались редко, и вокруг корней у них были не земля или трава, а бетон или стальные решетки. Вид у всех прохожих был смертельно усталый.

И никто не улыбался.

Я катила Роуз в ее коляске и невольно замечала, какие взгляды на нас бросают. Некоторые Нули при виде нас оборачивались. Одна высокая женщина-Нуль лет, наверное, тридцати пяти, с черными волосами и темными глазами, даже повернулась и пошла за мной. Я нутром чуяла, что она у меня за спиной. Какое-то шестое чувство, вроде внутреннего радара, било меня по нервам. Когда я сосредоточилась на том, что происходит снаружи, а не внутри, меня окружил пузырь неподвижности. Словно весь мир замедлился, чтобы дать мне возможность все подробно рассмотреть. За две-три машины от меня раздался гудок. Кто-то перебежал дорогу, едва увернулся от машины, потом остановился и пропустил еще одну, прежде чем попытать удачи и добраться до противоположной стороны улицы. Где-то вдали неумолчно жужжала пневматическая дрель.

А та женщина все преследовала меня. И приближалась. Я глубоко вздохнула и повернулась лицом к ней, встала между ней и своим ребенком, сжимая одной рукой ручку коляски, и спросила воинственно:

— Чем могу быть полезна?

— Извините, вы… вы случайно не Персефона Хэндли?

Хэдли, угрюмо поправила я про себя, но мне хватило ума промолчать.

— Это ведь вы, да? — Она пристально смотрела на меня. Шагнула ближе. Я попятилась.

Опять начинается, подумала я, похолодев.

Почему, ну почему все думают, что, раз про меня написали в газетах, они имеют право останавливать меня на улице и оскорблять? Когда я была беременна, одна женщина даже влепила мне пощечину, назвала изменницей и заявила, что я «все это заслужила» — что бы это ни значило. Но эта незнакомка широко улыбнулась, решив, будто молчание — знак согласия.

— Можно вам кое-что сказать?

— Ну если иначе никак… — Я приготовилась к худшему.

— Я просто хотела сказать: вы молодчина!

— Что, простите?

— Вы молодчина, — повторила она.

И тут все ее лицо залилось краской. Она повернулась и едва не упала — от смущения ей не