Джон Краули - Дэмономания

— Чего?

— Что я хочу помогать людям. Что я хочу этому научиться. — Она двинулась к дому. — Наверное, ты знаешь меня не так хорошо, как мы думали.

Роз рыскала по домику, вытаскивая последние пожитки и складывая их в багажник, а Пирс получил задание помыть туалет, что он и выполнил, а потом она попросила вытащить из сарая куски фанеры — привинтить на зиму поверх стекол для защиты от непогоды и зимних хищников, людей в том числе.

— Так, значит, вот в чем дело? — спросил он. — Это общество целителей? Исцеление верой?

— Ну да, целительство. Исцеление в Духе. Это правда, Пирс. Я сама видела.

— Я знаю, что правда.

В четвертом классе учительницей Пирса стала сестра Мэри Филомела, излечившаяся от рака желудка (по ее словам) молитвой; дядя Сэм говорил, что рак у нее был несомненный, а еще сказал — те, кто верит, что выздоровеет, иногда поправляются вопреки всем прогнозам. Чудо. По его словам, каждый врач с таким хоть раз да сталкивался.

— Конечно, правда, — повторил Пирс. — Хотя действует не то чтобы надежно. Не так хорошо и не так часто, как, например, пенициллин или операция.

Какое-то время они работали молча. Пирс нашел и притащил последний кусочек фанеры.

— Я думал, — проговорил он, — ты говорила об исцелении души. Психиатрическом излечении.

— Конечно. — Она застегнула молнию на большом спортивном костюме. — Не знаю, у меня получится или нет. Но вот было бы здорово. Просто наложить руки на депрессивного или там шизика и сказать: изыди! Опа, и он идет на поправку.

— Потрясающе, — сказал он.

— Ага.

— А кому именно, — поинтересовался он, — ты собираешься говорить «изыди»? Кто он такой?

Она ткнула пальцем ему в грудь.

— Вот этот маленький, — произнесла она, — для окошка ванной с той стороны дома.

— Я хочу знать, — сказал Пирс. — Очень хочу. Хочу знать о тебе то, чего не знаю.

Они лежали в его постели; набитая пожитками машина стояла в тумане за дверью, ночью вдруг ни с того ни с сего опять потеплело.

— Ну, — сказала Роз, — так спрашивай.

Он подумал и рассмеялся; через секунду и она тоже.

— Психологический тест, — сказал он. — Вот что мне поможет.

— А как же.

— Я тебя сейчас испытаю, — сказал он, и взгляд ее изменился; ему знаком был этот взор. Я испытаю тебя, Роз. Потом она поняла: он сказал только то, что сказал. — Об этом тесте я узнал от двоюродной сестры, Хильди, давным-давно. А ей рассказали в школе.

— Что за школа?

— «Царица ангелов», в Пайквилле, Кентукки. Хильди, — произнес он значительно, — теперь монахиня.

— У-у, — сказала Роз. — Ну, раз такое дело…

— Я предложу тебе вообразить дом, — сказал Пирс, сложив руки на коленях. — Твой дом, но не один из тех, в которых ты жила. Не дом твоей мечты и не тот, в котором ты собираешься когда-нибудь жить. Просто дом.

— А что, интересно, — сказала она.

— Ты должна будешь описать некоторые вещи в этом доме, и говорить нужно первое, что в голову придет. Интерпретация потом.

— Ясно.

— Поехали.

Они приготовились, сосредоточились, примерно так же, как на веранде у дома Роз в тот октябрьский вечер, когда практиковались в мысленной передаче образов. Затем Пирс сказал:

— Сначала ты идешь к дому. Вокруг деревья. Какой породы, какой величины.

— Высокие темные сосны. Рощица. Дома не видно.

— Хм, — глубокомысленно сказал Пирс. — Ладно, а какая дорожка к дому.

— Не видно из-за деревьев.

— Ты входишь в дом, — произнес Пирс; Роз, наблюдая за своим мысленным движением, чуть вздрогнула. — А в доме есть чашка. Где и какая.

Дом среди темных сосен, похожий на тот, в котором одиноко жил дед, — некрашеная и пыльная хибара, да только старику было на все наплевать. И тот дом, и дом вообще, как бывает во сне; и этот, в котором она сейчас лежит, тоже темный. В столовой — шкаф-горка, оклеенный изнутри обоями с узором из роз.

— Просто чашка, — сказала она. — Стоит в серванте. Старая. Не моя.

Такая старая — или просто долго не мытая, — что сверху на ободке темнеет пятно: глазурь стерлась от прикосновения губ.

— Ключ, — сказал Пирс.

— Целая связка, — отозвалась она. — На старой бечевке, висит на двери черного хода. Один большой, старый, черный такой, еще — маленькие, от чемоданов, еще — от часов и от шкафа, и все в одной связке. Один, наверное, от дома.

Пирс улыбнулся ей: молодчина.

— Теперь ты опять снаружи, — продолжил он. — Дорожка, ведущая от дома.

— Узкая, немощеная. Просто тропинка.

— И где-то там вода. Какая?

Она закрыла глаза.

— Море. — Темные, тяжелые буруны внезапно вздыбились в конце тропинки.

Пирс расхохотался.

— Море?

— Точно.

В списке Хильди еще оставалась, кажется, пара пунктов, но он не помнил точно.

— Хорошо, — сказал он и объяснил, что обозначали все эти объекты во внутреннем мире: дорожка к дому и деревья — прошлое и те, кто оказал на тебя влияние; чашка — любовь; ключ — знания и их применение; дорожка за домом — будущее. Вода — секс.

— Аллегория, — сказал он.

— Море, — повторила она и чуть посмеялась. — Но что это значит?

— Ну, — ответил он, лукавый психотерапевт, — а ты сама как думаешь?

Она потерлась головой о его грудь.

— Давай еще тест.

— Я больше не знаю. — Он обнял ее холодные плечи. — Лучше расскажу тебе историю.

Она придвинулась поближе:

— Историю.

— Историю о маленькой девочке по имени Роз.

— А-а.

— И о несчастьях, которые с ней случились.

— Эту я знаю.

— Да. Может, поможешь мне рассказать ее.

Она стала слушать; вскоре Пирс принялся стягивать с нее трусики большими пальцами; он все говорил, а она отвечала, но в то же время продолжала бродить по дому, который построила, и выискивала то, что там находилось, но не было им названо. Темные сосны затемняли окна, и море захлестывало берег.

Глухой ночью Пирс проснулся и обнаружил, что она тоже не спит. Может, ее бессонница и лишила его сна. Он видел, что она потянулась за сигаретами, пламя спички осветило ее плечи и опущенные глаза, как свеча освещает лица святых или ангелов на религиозных картинках.

— Что такое?

— Ничего. Грустно уезжать.

— Да.

— Такие красивые тут места. Я была здесь счастлива. В основном.

— Может, останешься? — спросил он. — Ну, то есть бывают же разные работы.

— Нет, — сказала она. — Исключено. — Откинула голову, тряхнула волосами, выдохнула невидимый дым. — Безнадега, бесполезно. No es posible.

Они поговорили еще. Он знал, что обязан о чем-то спросить, но что именно — не знал; а может, и знал (он должен был попросить ее остаться; прямо сейчас — чтобы она осталась здесь, хоть ненадолго, если ей некуда идти), но не поверил этому. Она выдохнула дым, он вкусил ее обожженного рта.

— Теперь поспи, — сказал он.

— Не могу.

— Хочешь горячего молочка?

— Ой, бя-а, издеваешься.

Потом она, кажется, уснула, но он не спал; лежал и изучал ставшие незнакомыми привычные очертания спальни, рубашечно-костюмных людей в шкафу, дверцу которого он забыл закрыть, огромный самоцвет дверной ручки. Невидимая свежая клякса его печати, impresa, эмблемы на стене. И позже, гораздо позже, или, наоборот, рано, когда ночные окна засеребрились, он услышал, как она плачет рядом; почувствовал, как матрас чуть содрогается от ее ровных всхлипов.

Потом был день. Она сказала, что проспала и опаздывает, Пирс не стал спрашивать куда. На скорую руку приготовил ей кофе. Полуодетая, она выпила кружку — кажется, вот-вот снова заплачет, — а Пирс искал ее ключи (они валялись на сиденье машины, где Роз их и оставила; память еще не прорвалась к ней через разгром вклинившейся ночи).

— Столько всего нужно сделать. Найти квартиру. Учиться. Вступительные сдавать, — говорила она. — Я как-то уж завалила тесты. Теперь нельзя. Ну, у них там курсы есть, я запишусь.

— Ну конечно.

— Пахать и пахать. Но я уверена, что справлюсь. А еще я буду ходить на их занятия.

— «Пауэрхаус», — сказал он.

— «Библия и исцеление», — поправила она. И улыбнулась бодро. — Это очень серьезно.

— Еще бы — двести долларов. Он сунул руки в карманы и понял, что сердце его заколотилось сильнее.

— Я заплатила, — сказала она. — Пара облигаций.

— Твой неприкосновенный запас.

— Да ладно, — ответила она.

— Нет-нет, не надо было их отдавать, — заговорил он вдруг настойчиво и вскочил со стула. — Послушай, послушай. Если надо их возместить, я дам тебе эти деньги.

— Пирс, они мне не понадобятся.

— Откуда тебе знать, заранее не скажешь, — сказал он. — Тебе нельзя без энзэ. А вдруг надо будет уехать? Тебе они нужны, надо, чтобы они у тебя были. Погоди-ка, подожди.