Стальной пляж - Джон Варли

шутку задумывался, появится ли ГК меня проведать — а если появится, то когда, — и не заточен ли я здесь до конца дней моих.

В один прекрасный день во мне проснулся исследователь. Я собрал кое-какие вещи в заплечный мешок, нахлобучил соломенную шляпу (большая часть моего тела успела загореть до черноты, но с полуденным солнцем шутить все же не стоило) и пустился вдоль берега с целью определить размеры клетки, в которую попал. Через две недели я вернулся туда же, откуда пришел — я и впрямь находился на острове. По пути мне попались на глаза останки корабля, выброшенные морем на каменистый участок побережья, недельной давности китовая туша и множество других чудес. Но я не встретил ни следа человеческого жилья. Похоже, у меня, в отличие от Робинзона, даже Пятницы не будет — обсуждать философские вопросы мне предстояло с самим собой. Впрочем, это открытие не слишком меня разочаровало, и я принялся чинить повреждения, которые за время моего отсутствия нанесли моему хозяйству дикие животные. Еще через несколько недель я решил вскарабкаться на вулкан, что возвышался посреди острова — я назвал его Гора Эндью. Совершить восхождение меня толкнули соображения, показавшиеся мне на тот момент гениальными. Я имею в виду, герой Жюля Верна наверняка покорил бы вулкан, не правда ли? Покорение это оказалось куда тяжелее прогулок по пляжу: я то и дело прорубался с помощью мачете сквозь густые заросли тропических лиан, преодолевал болота, кишевшие москитами и пиявками, и до крови обдирал ноги об острые камни. Но в один прекрасный день я ступил на высшую точку моих владений и увидел то, что не было видно с берега: по форме мой остров походил на сапог. (Сознаюсь, для того, чтобы это разглядеть, понадобилась капелька воображения. Остров можно было с таким же успехом принять и за букву Y, и за бокал шампанского, и за пару сплющенных в любовном экстазе змей. Но Калли наверняка больше понравился бы сапог, так что я дал острову итальянское название Скарпа[22].) Когда же я вновь вернулся на свою стоянку, то решил, что путешествий с меня хватит. С вершины вулкана я видел и другие места, в которые можно было бы прогуляться, но мне показалось, что там абсолютно нечего делать. Я не заметил ни завитков дыма, ни дорог, ни аэропортов, ни памятников, ни казино, ни итальянских ресторанов. Остров Скарпа предлагал вместо них болота, реки, джунгли и торфяные топи. Всего этого я уже навидался выше крыши; к тому же, ни в одном из подобных мест не подают стоящей выпивки.

Я решил посвятить жизнь созданию максимального комфорта и наилучших условий для отдыха, какие только удастся изобрести, во всяком случае, до тех пор, пока не объявится ГК. У меня совершенно не было желания писать — ни статьи, ни мой давно начатый и заброшенный роман, который по памяти представлялся мне как раз таким отвратительным, каким, я всегда боялся, он получится. Мне почти совсем не хотелось секса. Похоже, единственной побудительной силой, которая могла заставить меня действовать, остался голод, но его было относительно легко утолить. Я открыл в себе две черты. Первая состояла в том, что я мог с головой погружаться в любое, самое бесхитростное занятие, и результаты моей работы прекрасно меня удовлетворяли. Мало кому из моих современников на Луне известно, какую радость могут доставить обработка земли своими руками, выращивание и сбор урожая, осознание, что вся еда на столе — плод собственных трудов. Да я и сам отказался бы, предложи мне кто в недавнем прошлом пережить подобный опыт. Но ничто не сравнится со вкусом помидора, только что сорванного в своем огороде. Еще более редкое в наши дни развлечение — охота. Я постепенно научился лучше обращаться с луком и стрелами (хотя хорошим стрелком так и не стал) и мог часами лежать в засаде у водопоя, ловя всеми органами чувств осторожное приближение одной из диких свиней, что водились на острове. Мне доставляло удовольствие даже преследование раненой дичи, хотя, загнанные в угол и озлобленные неудачной стрелой в ляжку, свиньи могут быть опасны. Возможно, мне не стоило бы признаваться в этом в нынешние мирные времена, но даже в последнем ударе ножа, отнимающем у жертвы жизнь, было нечто, чем можно гордиться и чем быть довольным. А вторым, что я обнаружил в себе, оказалась способность не скучать в отсутствие работы. Когда не находилось неотложных дел, я мог целый день валяться в гамаке, натянутом меж стволов двух пальм, наблюдать, как волны разбиваются о берег, и потягивать ананасовый сок или самодельный ром из половинки кокосового ореха. В такие минуты самое время вытащить собственную душу на свежий воздух, мысленно развесить на веревке и поискать в ней прорехи и слабые места. Их я обнаружил немало. Пару-тройку подлатал, остальные отложил для обсуждения с ГК. Если он вообще когда-нибудь появится, в чем я начал сомневаться.

Я все хуже помнил свою жизнь до острова — то время, когда я обитал в странном месте под названием Луна, где воздух был дозирован, сила тяжести действовала слабо, а пещерные люди прятались под толщей камня, смертельно боялись безвоздушного пространства и солнечного света. Временами я готов был отдать что угодно за возможность просто поговорить с кем-нибудь. Порой мне безумно хотелось той или иной пищи, которой остров Скарпа был неспособен меня снабдить. Если бы мое уединение нарушил сатана с бронтобургером в лапах, он заполучил бы задешево мою свежеотремонтированную душу, и ему даже не пришлось бы упражняться в искусстве искушения. Но большую часть времени мне никого не хотелось видеть, и довольствовался я, как правило, поджаренной на вертеле дикой индейкой с ломтиком манго на десерт. Единственным, что отравляло мне райскую жизнь, были сны, которые начали преследовать меня примерно полгода спустя после начала моей робинзонады. Поначалу они снились нечасто, и утром мне удавалось сравнительно легко стряхнуть их с себя. Но вскоре я стал видеть их каждую неделю, затем несколько раз в неделю. И наконец, они принялись являться мне и пробуждать каждую ночь, иногда даже не по одному разу за ночь. Снов было три. События в них развивались по-разному, многое было туманно и едва различимо — но они всегда заканчивались до ужаса отчетливой сценой, более реальной, чем сама действительность — если, конечно, слово "реальность" еще не утратило для меня весь смысл, поскольку я и так не жил, а грезил. В первом сне из глубоких ран в