Павел (Песах) Амнуэль - Институт альтернативной истории

Разумеется, Аль-Касми отправился в другую альтернативу, возникшую гораздо раньше. Поскольку я догадывался, о какой альтернативе может идти речь, то и отправился туда, хотя, уверяю вас, попадать в тот мир у меня не было никакого желания. Да и опасно это было, если по правде…

В нашем мире Аль-Касми был лоялен режиму. Значит, существовал мир, в котором он был большим деятелем интифады. Мир, о котором он мечтал по ночам. Туда-то я и отправился.

Я ожидал всякого, но не такого!

Я стоял на улице Алленби угол улицы Ахад Ха-ама и никак не мог сообразить, чем эта улица отличается от той, к которой я привык с детства. Лишь через минуту дошло: все надписи — на фалафельных, на магазине фототоваров, на магазине одежды — были на арабском. Ни одного ивритского слова. Это первое.

Второе — люди. Вокруг меня шли, стояли и даже сидели на низких скамеечках одни арабы. Ошибиться было невозможно — они и говорили по-арабски, и я понял, что интуиция меня таки не обманула.

Молодой араб-полицейский толкнул меня в бок — явно умышленно — и сказал:

— Еврей, чего уставился? А ну-ка, покажи документ.

Без лишних слов (я хорошо знал нравы местной полиции) я достал из заднего брючного кармана свое удостоверение.

— Песах Амнуэль, — произнес араб вслух мое имя с таким видом, будто каждая буква вызывала у него приступ рвоты. — Допущен в пределы зеленой черты до восемнадцати часов. Эй, еврей, сейчас уже полпятого. У тебя полтора часа времени. Ты не успеешь добраться до своего поселения. Чего стоишь тут?

Я спрятал документ и пошел прочь, соображая, что делать дальше. Мне нужно было увидеть Аль-Касми. Совершенно очевидно, что он находится поблизости: программа могла ошибиться в выбросе не более чем на сотню метров.

Я медленно пошел в сторону бывшей улицы Бен-Иегуды, стараясь смотреть по сторонам так, чтобы не привлечь ничьего внимания. В лавках торговали арабы, но я видел и евреев — один из них стоял посреди тротуара и большой метлой собирал в кучу скомканные бумаги, обрывки каких-то пакетов и пустые пластиковые бутылки. Где, черт возьми, банк Ха-поалим? Где машбир? По одну сторону улицы стояли одноэтажные хибары, по другую тянулся пустырь и котлован, на дне которого я увидел огромную кучу мусора.

По идее, чего мне сейчас не хватало, так это сегодняшней газеты или, еще лучше, учебника местной истории. Желательно, на иврите — мои познания в арабском, мягко говоря, оставляли желать лучшего.

На углу с улицей Бен-Иегуды (она называлась здесь как-то иначе, но надпись была на арабском) стоял мальчишка-разносчик, продавая сладости, лежащие на подстилке. Рядом, прямо на тротуаре, я увидел несколько пачек газет. Так — арабская, арабская, арабская, а это… о! Чего я никак не ожидал — газета была на русском языке. «Еврейская жизнь». Две драхмы. Мелочь я отыскал в кармане, и через минуту просматривал заголовки, прислонившись к кривому дереву. Газета была небольшая — четыре страницы, — без компьютерной поддержки, типографский набор, прошлый, можно сказать, век. Впрочем, арабские издания, как я успел заметить, были не лучше.

«Евреи должны добиваться места в парламенте!» — гласил заголовок на первой полосе. Я пробежал глазами текст. Некий Амос Оз, писатель, автор романа «Из грехов твоих», утверждал, что евреи никогда не получат ни единого мандата, поскольку на каждого еврея приходится три мнения, а на каждое поселение — своя партия. И при таком положении дел политических свобод им не добиться до явления Мессии.

Неужели тот самый Оз? — подумал я. Писатель, которого я читал в своем мире — левый радикал, сторонник независимой Палестины… Собственно, почему бы и нет? История сделала кульбит, но люди-то остались, если, конечно, они родились здесь или приехали раньше создания альтернативы. Ибо я не думал, что сюда, в Фаластын, или как теперь называется этот анклав, эмигрировало много евреев — при нынешнем-то раскладе сил…

— Эй, парень, — услышал я и не сразу сообразил, что мужчина в скромной одежде говорит по-русски. — Ты, я вижу, согласен с Озом?

Мужчина, естественно, держал в руке метлу.

— Нет, — сказал я, — я не согласен с Озом. Простите, не могли бы вы сказать мне, сколько сейчас евреев в… э-э… Палестине?

— Где? — переспросил «русский» и принялся энергично махать метлой, не глядя в мою сторону. — Слушай, шел бы ты отсюда, а то хозяин увидит, что я с тобой разговариваю и оштрафует…

— Так ты же сам заговорил, — резонно ответил я и услышал:

— Я думал, ты агавник, а ты, видно, карамник.

Чтоб я знал, что все это значило!

— Ухожу, — сказал я. — Только один вопрос. Сколько нас тут, русских евреев?

— Дураков-то? — пробормотал мужчина так, что я еле расслышал. — Думаю, тысяч пятьдесят.

Он принялся мести тротуар с рвением, достойным лучшего применения, и я отошел в сторону. Перевернул страницу и увидел заголовок: «Арабская полиция арестовала Хаима Викселя в поселении Ариэль». Статья в драматических тонах повествовала о том, что вчера ночью пятеро полицейских-арабов сорвали заграждение вокруг поселения, избили двух евреев-охранников и ворвались в дом, где мирно спала семья строительного рабочего Викселя. Хозяина скрутили и увели, нарушив, таким образом, автономию поселений в черте оседлости. Викселя обвиняют в том, что он совершил теракт: напал на автобусной остановке в Рамле на женщину-арабку и ударил ее по лицу. Виксель утверждает, что никогда не был в Рамле, но женщина его опознала, и теперь бедному отцу семейства грозит пожизненное заключение. А если бы женщина сказала, что он пытался пырнуть ее ножом? — спрашивал автор. Неужели Викселя уже расстреляли бы, даже не потрудившись убедиться в том, что он говорит правду?

Между строк я ощущал и традиционное «доколе?» и неизбывную тоску по свободе, но открытым текстом не было сказано ничего.

Тоскливо, господа…

На четвертой странице я нашел уголок юмора. Стоит еврей на Алленби и спрашивает араба: как проехать к палестинскому университету. На семьдесят пятом автобусе, — отвечает араб. Через день тот же араб проходит мимо того же перекрестка и видит того же еврея. Опять в университет? — спрашивает араб, удивляясь, что делает еврей в этом учебном заведении. Нет, — понуро отвечает еврей, — я автобуса жду. Шестьдесят семь уже проехали, осталось всего восемь…

Я скомкал газету и бросил в урну.

Ну хорошо, ясно, что в этом мире нет Израиля, а евреи живут в поселениях, где-то в черте оседлости, и работают у арабов на черных работах. Но где их национальная гордость? Где «лехи», где «этцель» и где «хагана»? Где еврейские боевики и где последователи Шамира? Не верю я, чтобы они — точнее, мы, если уж на то пошло, — проиграли в сорок восьмом войну и с той поры смирно жили под арабским каблуком.

А, собственно, почему бы нет? Ведь это — мир, созданный альтернативой Аль-Касми. Мир его мечты. Все нормально, господа. Мне бы еще найти самого мечтателя…

Разумеется, я его нашел — даже быстрее, чем хотелось. В принципе, я был не прочь походить по Тель-Авиву (как, кстати, здесь этот город назывался?) и поглядеть, как победители-арабы устроили жизнь побежденных евреев. Ну, о поселениях я уже слышал, и о зеленой черте, которая в этом мире стала чертой оседлости. И еще — намеки на какой-то еврейский террор. Любопытно было бы посмотреть на местных поселенцев — не все же они нанимаются к арабам на работу и не все метут улицы в Тель-Авиве. Но и пистолетов с автоматами у них, скорее всего, нет — уж арабы-полицейские об этом позаботились.

Как же они — мы? — отстаивают свое национальное достоинство? Как доказывают право на владение этой землей? Надеюсь, не тем, действительно, что нападают на арабских женщин? Есть ведь иные пути и, если евреев не допускают в парламент, то можно устраивать демонстрации протеста, объявлять голодовки, ну, что еще?

Я подумал, что все это просто глупо — разве мои родители, олим из России, чего-то добились в девяностых своими демонстрациями и голодовками? Пока не подожгли десяток машин, да пока не создали партию, да пока не парализовали на неделю работу всех государственных учреждений…

Здесь и это наверняка не принесло бы успеха. Только борьба с оружием в руках. Победа или смерть. Родина и свобода.

Я рассуждал, как типичный араб из Газы в моем мире. Пожалуй, я даже начал понимать этого араба, уверенного в том, что его согнали с родной земли, швырнули кусок хлеба и заткнули рот. Житие определяет сознание, — вот уж действительно…

Я шел, точно зная — куда. В альтернативном мире, созданном не мной, полагаться я мог только на пресловутую интуицию, и она не подвела. Ахмада Аль-Касми я увидел издалека и узнал сразу. Он стоял у огромного синего лимузина марки «форд», сложив руки на груди, и наблюдал, как еврей протирает стекла. Судя по выражению на лице Ахмада, он ждал окончания работы, чтобы вмазать еврею по морде и заставить проделать все сначала.