Дмитрий Григорьев - Кровь или семьдесят два часа

Они были парящими птицами среди белых облаков, лениво плывущих в неведомую даль. Неба было так много, что захватывало дух, и дрожь пробегала по всему телу. Он говорил ей о любви, и она прижималась щекой к его мягкой ладони, замирая от безграничного счастья. Вокруг пахло мятой и дышалось так легко, как будто и не было тех бессонных ночей в каменных стенах замка, когда разбушевавшийся недуг безжалостно душил ее. Она страшно боялась задохнуться в пустынной кухне, где никто не придет на помощь. В своем сне она не задумывалась, почему ее соломенная постель устроена на огромной полке среди медных котлов, под которой носились полчища крыс в поисках остатков пищи. Она было рада, что ее страхам и одиноким ночам пришел конец. У нее был он. Перенимая искусство врачевания у своего отца, он, как умел, помогал ей. Его забота и любовь вернули ее к жизни, и даже неминуемая смерть уже не так пугала ее. Она любила и была любима. Не многим в этом мире выпадает такое счастье, а ей повезло. И пусть оно будет недолгим, но оно есть, и спасибо небесам за это. Она не хотела просыпаться. Лежа с закрытыми глазами, она рвалась назад, в свой дивный сон, в те поля, где остался ее любимый.

«Зачем жизнь так жестока?» — горько думала Вика, на какой-то момент возненавидев и себя, и старуху с ее бреднями, да и весь мир.

Но осознание великой цели впереди вернуло ей силы. За те три дня, что она провела у Матрены, ее легкие почти полностью освободились от удушающей мокроты намного лучше. Наступила пятница, к вечеру должны были приехать родители. На крыльце уже несколько минут дожидалась Яна.

— Никому не рассказывай, кто ты есть. Это не только твоя тайна, — провожала ее старуха. — И не забудь заглядывать ко мне. Тебе еще многому надо научиться.

Вика вышла из дома и зажмурилась от яркого света. Три дня, проведенных в полумраке, давали себя знать. Не успев опомниться, она очутилась в объятиях своей любимой сестренки.

— Ну, хватить обниматься. Пойдем, Яна, я дам тебе отвар для сестры, — прервала их нежности Матрена.

Вика села на завалинку и прислонилась спиной к бревенчатой стене. Сами собой опустились веки, преграждая путь яркому солнцу, от которого она успела отвыкнуть за эти удивительные дни.

Белоснежный свет операционной лампы вычерчивал ровный круг в центре реанимационного бокса и продолжал ревниво оберегать свои владения от вездесущей тени. Многоокое светило с удивлением заглядывал в глаза хрупкой женщине, которая лежала на операционном столе и не жмурясь встречала его ослепляющие лучи. Еще недавно кипевший энергией бокс опустел и лишь склонившийся над златокудрой красавицей мужчина не собирался никуда уходить.

«Вот и всё! Нас с Вичей бросили одних на этом маленьком островке из яркого света», — черной тучей клокотали мысли.

Мои дрожащие пальцы нежно опустили Вичины веки и начали убирать кристаллики запекшейся крови из уголков ее полуприкрытых глаз. Кто-то вошел и встал рядом. Пытаясь оттянуть неизбежное, я продолжал машинально смахивать бурые крошки с любимого лица, не находя смелости посмотреть на вошедшего.

— Мне сказали, что ты медработник, — прозвучал мягкий голос.

Вместо ответа, на убеленного сединами врача посыпался град требований: «Ей нужен щадящий режим искусственного дыхания! Ее легкие все в рубцах и не могут растягиваться как у здорового человека!» — Да, конечно. Мы это учтем, — быстро ответил врач, пытаясь перехватить инициативу разговора, но вновь был перебит: — И ее надо как можно скорее перевести на самостоятельное дыхание.

Доктор молча кивнул в ответ. В боксе повисла напряженная тишина, сквозь которую врач едва уловил дрожащий шепот: — Почему ее зрачки не реагируют на свет!? — Не надо отчаиваться. Викторию только что вернули к жизни. Сейчас она находится в коме, но у нее есть три дня, чтобы выкарабкаться.

— А потом? — Все будет зависеть от того, сколько рефлексов вернется и восстановится ли самостоятельное дыхание. Но сейчас еще рано об этом говорить. Нужно просто ждать и надеяться, — сказал врач и тихо вышел.

Мы снова остались одни. Черная пелена непомерного горя окружила нас. Она пожирала наш островок из света, пытаясь отнять последнюю надежду на спасение в этом безжалостном океане жизни. Не веря такой жестокой несправедливости я схватил Вичу за руку и взмолился: «Любимая, если ты меня слышишь, пошевели пальчиками!» Я повторял свою просьбу все громче и громче, пока не сорвался на крик. Поняв бесплодность своих попыток, я остановился и тут весь ужас случившегося обрушился ледяной лавиной. Все отступило на задний план. Вся житейская суета с ее ежедневными проблемами казалась теперь никому не нужной.

Все, ради чего жил, стало бесполезной тратой времени. Я держал Вичину ладошку обеими руками и молча смотрел на ее прекрасное и спокойное лицо.

— Ничего, — обманывал я себя, — сейчас ты отдохнешь от этих страшных событий и обязательно вернешься ко мне.

Глава 3. Родственные души

Он держал ее руку в своих и не мог отпустить. Праздничная дискотека уже закончилась, все давно разошлись, а они все стояли и никак не могли разнять рук. Его друг помог одеться ее подруге и переминался с ноги на ногу держа их куртки. Уборщица недвусмысленно загремела ведром и проворчала что-то про молодо-зелено. Только тогда они наконец очнулись. На улице уже действительно было зелено: весна заявляла во всеуслышание о своих правах.

Та далекая встреча произошла на совместном вечере, организованном по случаю майских праздников для работников скорой помощи и пожарной службы Ленинграда. Гвоздем вечера было выступление их земляка и бывшего коллеги по медицинскому цеху, ставшего писателем-юмористом. Дружный смех сблизил и раскрепостил их. Далее в программе была дискотека, где каждый ее танец принадлежал только ему. Их первый неловкий поцелуй случился в окружении разгоряченных медработников и лихо отплясывающих пожарных.

— Неужели судьба хочет распорядиться так, чтобы наш недавний поцелуй в присутствии представителей тех же профессий стал последним? — медленно шевелились Вичины мысли.

Это были два таких разных поцелуя. Первый был легким неумелым касанием губ, тогда как последний — глубоким и густо окрашенным ее кровью, когда ее Дича так отчаянно пытался вдохнуть в нее рвущуюся из измученного тела жизнь.

Нахлынувшие воспоминания вернули ее в далекую юность.

Тогда они благодарили судьбу за то, что она свела их, и не ждали от нее ничего плохого. Они стояли на пороге новых свершений и с радостью смотрели в будущее. Она только что закончила медучилище и наслаждалась жизнью без конспектов, зачетов и экзаменов. Вика любила учиться и с удивительным рвением постигала медицинские премудрости. В отличие то своей подруги, она ненавидела приходить на занятия неподготовленной и не давала спуску ни ей, ни себе. Конечно, какие-то предметы ей нравились больше, а какие-то меньше, но ни один из них не портил настроения так, как фармакология. С самой первой лекции преподаватель стал оказывать ей повышенное внимание. Он спрашивал ее чаще других и не прощал малейших неточностей. В результате у нее накопилась куча хвостов, которые преподаватель требовал сдавать вечерами в индивидуальном порядке. На эти отработки Вика шла как на голгофу. Обычно в кабинете было несколько должников, но это ее не спасало. Фармаколог начинал опрос с других и, не дослушивая ответы, быстро подмахивал зачетки. Оставшись последней, она выслушивала пространные речи преподавателя о чем угодно, но только не о фармакологии. Каждый раз этот плешивый павиан расписывал себя как непревзойденного ученого и бога медицинской химии.

— Для меня синтезировать новый препарат — плевое дело, — бахвалился он. — На мне все наше предприятие держится. И они это знают. Так что и зарплата у меня будь здоров, и машина, и шикарная ведомственная квартира, все к моим услугам.

«Интересно, зачем он преподает у нас за гроши?» — молча удивлялась неприступная студентка.

Этот же вопрос ему не раз задавали и его друзья.

— Надо передавать знания молодым, — с апломбом отвечал он, а про себя думал: «Разве могут они понять ощущения, когда перед тобой сидят ряды молоденьких девушек и светят на тебя своими голыми коленками? Найди к ним правильный подход, и все они твои!» Только вот эта большеглазая худышка никак не поддавалась на его чары. Он уже испробовал весь свой арсенал, начиная с соблазна роскошной жизнью и заканчивая запугиванием провалами на зачетах. Сегодня в бой шла тяжелая артиллерия.

— Одна ночь со мной, — и пятерка на государственном экзамене, — открыто предложил он. — А иначе тебе придется заново проходить мой курс. Тогда, может, в следующем году станешь сговорчивее.

Вике хотелось закрыть уши и исчезнуть из этой комнаты.