Эллен Датлоу - Лучшее за год 2005: Мистика, магический реализм, фэнтези

— Что именно ты хочешь сейчас сказать?

— Возможно, ты решишь отложить это дело на более поздний срок, скажем на конец года.

Джеф задумался. Да, к тому моменту пройдет достаточно времени после этих выборов, но будет еще далеко до следующих, так что с точки зрения политики потери будут сведены к минимуму. Но ведь тогда у Вэнса, если допустить, что он действительно для кого-то представляет опасность, будет время замести следы и продолжить заниматься своими делишками.

Ленни, должно быть, воспринял молчание Джефа как определенную рекомендацию.

— Или мы с этим разберемся на внутреннем уровне. Не поднимая шума.

— То есть, хочешь сказать, ничего не предпринимать.

— Не то чтоб совсем ничего…

— Ты сейчас говоришь почти как тот тип, с которым я разговаривал вчера, — сказал Джеф, чувствуя, что вот-вот сделает какое-нибудь колкое замечание. — Наверно, в каждом из нас и правда имеется частичка Хоббса.

Джеф вернулся в свой кабинет и прослушал сообщения, среди которых было пять обращений домовладельцев из Харсли-Райз, грозивших подать в суд из-за того, что беспорядки привели к падению цен на их недвижимость, а также десять просьб от арендаторов муниципального жилья переселить их в другой район, поскольку они опасаются погромов.

Джефа беспокоило то, что они обратились именно к нему, а не в жилищную службу. А это говорит о том, что они видят в нем и причину кризисной ситуации, и ключ к ее разрешению, так что можно сделать неутешительные выводы по поводу предстоящего в четверг голосования. Город катится ко всем чертям. Он был уверен, что сделать с этим уже ничего не удастся.

Тремя этажами ниже выли полицейские сирены. Одному богу известно, какие теперь появятся заголовки в газетах. Возможно, ему удастся еще до обеда что-то предпринять, и тогда его имя будет украшать первые страницы вечерних газет. Он решил, что стоит снова, и в последний раз, посетить Хоббса.

Антихрист сидел у маленького пруда в саду за своим домом. В пруду не было ни рыбок, ни растений; он бы покрыт зеркальной гладью льда. Не видно было цветов или кустов, не пели скворцы или дрозды.

— Самому не верится, что я веду такие разговоры, — сказал Джеф. Черный кофе, как и в тот раз, не остывал, хотя прошло уже много времени. — Но я попрошу вас еще раз. Пожалуйста, уезжайте отсюда. Оставьте нас в покое, позвольте жителям исцелить этот израненный район.

Хоббс, претендент на роль Антихриста, вежливо кивнул, но этим он явно показывал только то, что слушает собеседника, а вовсе не выражал согласие.

— Теперь вы им верите, не так ли?

— Скажем так, я видел, на что вы способны, и важен результат ваших действий, независимо от того, являетесь ли вы тем, кем себя называете, или нет. Сейчас в этом районе все разрушено. Дома. Человеческие отношения. Доверие. И это сделали вы.

— Я ничего не сделал, советник Блейк. — Хоббс подлил себе кофе; кофейник был недорогой имитацией чеканки по серебру. — В этом у меня не было необходимости. Они все это сами с собой сделали, а началось все с тех пор, когда их перестало волновать, где проводят ночь их дети, а может, тогда, когда они стали спокойно относиться к краденым вещам, или даже тогда, когда они стали сливать моторное масло прямо в водосточную канавку. Вот поэтому мне и не пришлось искать войн и беспорядков, советник. Мне лучше всего работается там, где люди не прилагают никаких усилий, даже самых скромных, чтобы изменить жизнь к лучшему.

— Вы сеете раздор.

— Он здесь был всегда.

— Но вы все же постарались дать им повод, из-за которого они обязательно подерутся.

— Как я уже сказал, советник, я ничего не делал. — Он улыбнулся, и улыбка его была такой искренней. — Как и вы. Вы довольно часто ничего не предпринимаете, верно? Я же совсем один. Для того чтобы поставить целый район на колени, потребовались усилия многих и многих людей, без них я не справился бы.

«Я веду прения с Антихристом». Джефа вдруг охватило изумление. Все политические перевороты, после которых ему удалось удержаться у власти, все тайны и покровительство, все, что он держал на черный день своей политической карьеры, все это внезапно оказалось совершенно ничтожным. Его не слушал сейчас ни один журналист, но при этом ему казалось, что сейчас о его прегрешениях слышит весь мир.

Антихрист заулыбался еще шире, как будто слышал откровения, пронесшиеся в сознании Джефа.

— Грэм Вэнс, — сказал он. — Вот, помимо всего прочего, ваш личный вклад в общее бездействие. Счастливого пути, советник Блейк.

Возвращаясь на улицу но дорожке от дома Хоббса, он заметил, что теперь трава была мертвой не только на полосках с обеих сторон вдоль ограды участка Хоббса. Чернота расползлась, поглотив газоны перед обоими соседними домами.

Какой все-таки славный весенний день, пусть ему и пришлось уклониться от бутылки с зажигательной смесью, которой запустил в него кто-то из ребятишек. Джеф смотрел, как в зеркале заднего вида все меньше и меньше становится виден Харсли-Райз. Чем дальше он отъезжал от района массовых беспорядков, тем более привычным и нормальным становился мир. Он стал считать кусты сирени: один, потом группы по два и три, а потом целая цветущая изгородь, и от сладкого аромата, который проникал в машину через вентиляционную систему, становилось почти что дурно. Он задумался о том, как скоро и этим кустам предстоит зачахнуть и засохнуть.

Он остановился на бензоколонке, чтобы наполнить бак. Пока он стоял у кассы, ожидая, когда пробьют чек, в глаза ему бросилась лежащая на стойке местная утренняя газета. «Завтра выборы: кто сможет спасти город?» — гласил заголовок.

— Не я, — пробормотал Джеф, и кассир глянул на него.

Он положил сдачу в карман и вспомнил о Грэме Вэнсе. Вы ничего не предпринимаете. Эти слова укололи его. Ничего не предпринимаю. Может, он и не тот, кто спасет город, но ему все сильнее казалось, что есть одно дело, которое будет ему под силу, и, может быть, этот малый, но бескорыстный поступок направит события в мире в другое русло.

Он достал мобильный, пролистал записанные в памяти номера и позвонил главе отдела внутренних расследований. Новости насчет Вэнса будут, наверное, обнародованы утром, и это повлияет на решение тех, кто сомневался или собирался голосовать против всех.

А иметь должность было так приятно. Ему будет этого не хватать.

Шелли Джексон

Муж

Согласно информации на ее сайте, Шелли Джексон была извлечена из ляжки буйвола в 1963 (на Филиппинах) и воспитывалась в Беркли, штат Калифорния. Она является автором «Лоскутной девочки» («Patchwork Girl»), современной переработки мифа о Франкенштейне, и сборника «Меланхолия анатомии» («The Melancholy of Anatomy»). Рассказ Шелли Джексон под названием «Яйцо» («Egg») завоевал приз Пушкарта, ее работы отличаются сюрреалистичностью, они изысканны и обладают особым настроением. Джексон также иллюстрирует книги для детей, в том числе две своих — «Старуха и волна» («The Old Woman and the Wave»), «София, собака алхимика» («Sophia, the Alchemist's Dog»). В 2003 г. Шелли Джексон начала писать рассказ «Кожа» («Skin») (он состоит из 2095 слов), «смертельную работу искусства», который будет опубликован посредством татуировок (черные чернила, классический шрифт) на коже добровольцев. К концу года было набрано уже около 2/3 добровольцев в качестве «материала» для публикации. Рассказ «Муж» был впервые опубликован в журнале «The Paris Review».

Я — трутень женского пола и к тому же отменный едок. Я ем за все племя, и ем хорошо. Как же я поглощаю пищу, скалясь на запасные зубы, висящие на стене, зная, что все племя зависит от меня!.. Моя скорость пережевывания пищи — не меньше двадцати пяти укусов в минуту, а пищеварение безукоризненно. Я привожу в порядок свои «инструменты» ежедневно, чищу все зубы вне зависимости от того, использовала я их или нет, чищу зубы второсортные и третьесортные, зубы для путешествий и даже уродливый лопатообразный зуб для гостей и, помимо всего прочего, такие редкие вещицы, как хрупкий церемониальный зуб-подарок и миниатюрный скребок для мужа, который я никогда не использовала, острый как бритва и отличного качества. Все это развешано по стенам моего бунгало. По ночам я плохо сплю: нервничаю и дергаюсь, выделяя токсины от опасной пищи в специальную губчатую «сбрую», привязанную на точках пульса. Каждое утро я вместе с Доберманшей выбрасываю мокрые насквозь комки в болото и она устраивает мне проверку, одобрительно кивает, глядя на количество и цвет моей мочи. Это то, что я делаю, — и то, для чего я вообще предназначена. Я — главные челюсти всего района, и мой уровень гидратации еще никто не переплюнул.

Жалею я только об одном: я до сих пор не нашла себе мужа. Может, это связано с тем, что я провожу так много времени за едой. Разве что мужа доставили бы в маисовой лепешке или ломте хлеба, как послание для заключенного, которое я не склонна просить у кого-либо, учитывая мою преданность работе. Я уже давно купила и прочитала нужные свитки, так что теперь знаю, как выбирать мужа. Да и насмотрелась я на них предостаточно, пока металась между бунгало и болотом, по ходу дела глядя на цветные вспышки перьев, что отмечали края тропы; слышала я и гордые выкрики мужей. Иногда я чуяла мужа, когда работала, буквально на расстоянии вытянутой руки. Тогда я отрывалась от еды, позволяя крошкам пищи сыпаться на меня. После мне приходилось ползать и подбирать их (хотя в этом что-то есть: позволять чему-то ускользать от тебя… Это дает мне возможность чувствовать себя этакой беспечной девушкой), но на какой-то миг я забывала о своих обязанностях, и все мое тело становилось неподвижным и отяжелевшим, как корзина с едой, ожидающей, когда в нее вопьются чьи-нибудь зубы… Однако скоро это ощущение пропадало. Я пристегивала зубы и жевала усердно, энергично, серьезно и тщательно.