Алекс Белов - Бифуркатор (СИ)

— Что сделано, то сделано, — говорит он.

После совершения немного пугающего обряда, Стёпка должен был взяться за уборку дома. Отец работал, Серый куда-то уехал. По словам друга, старший справляется с потерей матери как может, он тоже сейчас пребывает в периоде строительства новой жизни, и теперь старается больше времени проводить с друзьями.

Я поначалу вызвался помочь Стёпке, но тот качает головой и ведёт меня домой.

— Сначала ты кое-что проверишь, а потом, если хочешь, можешь зайти и помочь, я не против.

Возле столба с будкой у моего дома Стёпка останавливается и смотрит наверх. Мне чуточку страшно, я слышу как жужжат провода, за этим жутким звуком прячется смерть.

— Я даже не представляю, — задумчиво хмурится Стёпка. — Есть ли здесь какие-то кабельные провода? Думаю, тут только высоковольтные.

— Ты собираешься туда лезть? — шепчу я. — Ты с ума сошёл. Нас же испепелит до того, как мы дотронемся.

— Да не. Я не хочу туда лезть. Просто мыслишки, — Стёпка молчит. — К тому же, что бы он туда не впаял, оно уже не здесь.

— Они его вытащили?

— Вряд ли. Скорее, оно осталось в двадцать третьем июле, — Стёпка вздыхает и будто выходит из гипноза. Смотрит на мой дом. — Короче, если ты и правда в последний раз ел яичницу двадцать третьего числа, то проверь яйца из холодильника. Одно должно оказаться протухшим.

Мурашки догадки рассыпаются по спине, рот приоткрывается от озарения, а Стёпка усмехается, подмигивает, щёлкает пальцами и удаляется восвояси домой. Я с гулко бьющимся сердцем спешу к крыльцу. На моём внутреннем мире тикает бомба, если она и взорвётся, то уже через несколько секунд.

Под ошалелый взгляд сонной мамы подбегаю к холодильнику.

— Артёмка, ты, наверное, кушать хочешь, — говорит она, но я её не слушаю и достаю шесть оставшихся яиц. — Я бы не посоветовала тебе их есть. Они уже почти месяц там лежат. Давай я свежие куплю или что-нибудь приготовлю.

Мама словно призрак шаркает мелкими шажками к столу.

— Нас всех вывела из равновесия… то, что случилось с Андрюшкой.

Я устанавливаю перед собой тарелку, но хорошо слышу слова мамы. Она хотела сказать смерть. Смерть Андрюшки. Кто знает, мелкий ещё может быть жив. Пусть он в недоступном месте, точнее — в недоступном времени, но ЖИВ!

Бью первое яйцо. Нюхаю. Оно нормальное. Выливаю его в раковину. Второе. Третье. Четвёртое и да… Вот оно. Тот, кто хоть раз разбивал тухлое яйцо, знают это жуткое амбре, перебивающее ароматы всех сортиров мира. А если оно попадает на пальцы, то сколько не мыль порошками, вонь будто забирается под ногти, в самые дальние уголки, и ещё несколько дней лезет в нос.

Прикрывая рукавом нос, я оглядываюсь на маму.

— Тухлое, да? — морщится она, а на лице как бы написано: мне плевать вообще.

Я киваю.

— Ну я же говорила, — жмёт плечами она. — Этим яйцам уже много дней… фу… — теперь вонь доносится и до неё. — Открой окно, Артём, брось ты эти яйца.

Я выливаю тухлятину в раковину и открываю воду. Однако на этом не останавливаюсь. Что если яйцо и правда протухло от времени? Я проверяю оставшуюся пару.

Они оказываются свежими.

Дома я не задерживаюсь и тут же возвращаюсь к Стёпке, который собирает мусор по гостиной.

— Одно протухшее, — говорю я, едва ворочая языком от… не знаю даже, страха, ужаса, удивления, восхищения.

— Я так и думал, — вздыхает Стёпка и как ни в чём не бывало швыряет в мусорный пакет использованные салфетки, хлебные куски, найденные на полу. Вид у друга такой, будто мы говорим не о временной аномалии, а о пересоленных кабачках.

— Чёрт возьми! — я запускаю пальцы в волосы, и нарезаю по гостиной круги. — Теория, кажется, и правда верна. Это… это сумасшествие какое-то!

Стёпка задумчиво отдирает от пола конфетный фантик и рассматривает его.

— На девяносто пять процентов понятно, что моя теория верна.

— Девяносто пять? Да тут все сто!

— Ну, яйцо и правда могло протухнуть от времени, — вздыхает Стёпка, отправляя фантик в мусорный пакет.

— Ты правда веришь, что оно протухло после двадцать третьего июля?

— Вопрос не в том, во что я верю, — Стёпка смотрит на меня и жестом профессора Гарварда поправляет очки. — Вопрос в том, как было на самом деле.

Я плюхнулся на диван и уставился на свои руки. Указательный палец всё ещё пах тухлятиной, и запах не давал мне успокоиться.

— Мне кажется, что я помню, на каком месте оно лежало, чёрт, по-моему, двадцать третьего я и правда хотел его разбить в яичницу.

— Ну это уже де-факто. Ты сильно потрясён, эмоциональный стресс начинает додумывать то, чего нет. Лучше возьми мусорный пакет и помоги мне в уборке. Успокоишься. Заодно, будем смотреть, не соизволят ли господа из Сомерсета нам чего-нибудь отписать.

За уборкой я и правда успокоился. Мы даже про петлю времени говорили мало. После пяти минут рассуждений перешли на истории из жизни. В основном, жаловались друг другу, как жестоко поступила с нами судьба и как окружающий мир перевернулся в последние дни, пока мы не общались.

Стёпка повторял мои чувства, в основе которых прочным фундаментом легла пустота.

Мы отдраили дом, проверяя Стёпкино мыло каждый пятнадцать минут. Сомерсет молчал. Вернулся Серый, на троих мы сообразили сухой обед. При старшем брате Стёпки разговоры о времени совсем ушли в небытие. И уже после обеда, под вечер, стащив из холодильника оставшиеся жестяные баночки колы, мы со Стёпкой перебрались на задний двор и вновь заговорили об аномалии.

К крыльцу примыкали две тахты, на них, попивая колу, мы рассматривали серое полотно вечернего неба и болтали на темы, которые другим показались бы либо историей Голливуда, либо бредом сумасшедших подростков.

— Ну и что, что они не написали, — говорит Стёпка. Его глаза закрыты под стёклами очков. — Даже если и не напишут, ну… куда деваться. Я сразу предположил, что спасение Андрюхи цель невыполнимая.

— Ты не понимаешь, — вздыхаю. — Я же теперь всю жизнь буду мучиться, гадая, что там с мелким. Бедняга. Ты представляешь. Всю жизнь в одном дне.

— Ну… если он не просыпается каждое утро в одном месте, то я бы ему даже позавидовал, — внезапно говорит Стёпка. — Ты представляешь, сколько всего можно сделать? Перед тобой неисследованная планета. Натворил делов, а завтра все уже забудут. Можно посетить все страны, изучить жизнь людей на планете.

— Если б ещё деньги на это иметь, — усмехаюсь я.

— Умный человек сможет несколько месяцев понаблюдать за банком, изучить каждый миллиметр, а потом утром ограбить, днём купить билет, вечером вылететь и в полночь быть в Америке. Ну и пусть, что у тебя утром все деньги исчезнут, ты своего добился.

— Да, но моего опарыша умным не назовёшь, — усмехаюсь я и гляжу на качели у изгороди, на которых любил качаться Андрюшка, когда мы приходили в гости к Стёпке.

— Так было до настоящего двадцать третьего июля. Зацикленность в одном дне быстро разовьёт его интеллект. Сам вспомни, как его изменили двадцать три пребывания в одном дне. Умно разговаривал?

— Как ботаник, — улыбаюсь я, и печаль вдруг толкает сердце.

— Ну вот. К тому же, в твоих руках бессмертие.

— Это неплохо, да, но мне кажется, что мелкий просыпается всё время в одной кровати, — отвечаю я. — Ну сам подумай, если его арестуют за ограбление банка, посадят за решётку. А утром всё вернётся на двадцать третье июля. Представь, как утром сокамерники удивятся. Откуда ни возьмись тут появляется новый мальчишка.

Стёпка какое-то время делает мелкие глотки колы, а потом говорит:

— Скорее всего, ты прав. Я бы это объяснил иначе. Постоянство пространства, вот как. Однозадачность матрицы пространства.

— Во! Точно! Я знаю слово матрица! — усмехаюсь я.

Стёпка выплёвывает смешок, приоткрывает один глаз и косится на меня.

— Не расстраивайся, — говорит он. — Главное, знать, что твой брат жив. А остальное… остальное — это лишь печаль от расставания.

— Да, — вздыхаю. — К тому же, остаются ещё подлые пять процентов.

Когда мы со Стёпкой расстаёмся, темнеет, а я стою на лужайке перед домом, оглядываюсь и говорю:

— Стёпка, а мы точно с тобой не психи?

Друг задумчиво заводит глаза, а потом говорит:

— До смерти мамы я бы сказал, что мы однозначно психи, но после её смерти, мне кажется, что вокруг всё неправильное. Я люблю думать логически, и раньше я знал, что такое смерть, и что ей не нужен пригласительный билет, но…

— Но одно дело знать, а другое — видеть её своими глазами, — перебиваю.

— Да, — кивает Стёпка. — Теперь мир кажется мне алогичным. Так что, раз уж на то пошло, то это мир сошёл с ума, а не мы.

Я задумываюсь.

— А знаешь, ты прав. Я даже готов отправиться в прошлое за своим братом. Я такой пустой, что не удивлюсь уже ничему и нисколько!