Новый круг Лавкрафта - Майерс Гари

А в центре обнаружился огромный люк с железным кольцом, который прежде оставался скрытым. Кто-то — или что-то — проникло в башню снизу после того, как я из нее убежал, и мое возбужденное воображение немедленно связало это со страшным, волокущимся звуком натыкающегося на препятствия упругого тела, который мое ухо различило в подземельях под башней.

Потрясенный увиденным и тем, что оно означало для нас обоих, я шагнул к Эштону, который уже взялся за железное кольцо. Прежде чем я сумел остановить друга, тот с усилием поднял крышку люка и направил луч фонаря в зияющее у ног отверстие. Зловонные испарения вырвались из дыры, и мы, едва не сбитые с ног волной страшного смрада, шарахнулись в стороны, прикрывая нос и рот ладонями.

Я ожидал увидеть лестницу, уходящую в стигийскую тьму черного колодца, однако свет фонарика выхватывал из темноты лишь гладкие каменные стены, которые уходили на глубину, куда уже не достигал электрический луч. Как что-то могло выбраться из такого колодца, не пользуясь ни ступенями, ни захватами для рук, я даже представлять себе не хотел — и потащил Эштона прочь от дыры.

Нас обоих сотрясала неудержимая дрожь, ибо, несмотря на то, что колодец выглядел совершенно неподдающимся для восхождения, стало очевидно, что оттуда, из этих разверстых глубин что-то выбралось. По выражению посеревшего от страха лица моего товарища я понял, что его посетила точно такая же мысль. А ведь этот ход имел второй выход — тот, что мы видели собственными глазами под обгоревшими руинами усадьбы Тревалленов!

Что за чудище обитало в туннеле, на четыре мили протянувшемся под вересковыми пустошами, я не знал и знать не хотел. И в то же время меня вдруг посетило воспоминание. Уже не об этом ли говорилось в последней записке матушки Эштона? Не намекала ли она на то, что в затопленных вечной тьмой глубинах под домом живет некое существо? Но что тогда она хотела сказать, предупреждая сына, что ему нечего опасаться?

Подозреваю, что в тот миг Эштон вполне разделял мое отчаянное желание развернуться и как можно скорее покинуть жуткую башню с ее страшными тайнами. И я бы так и поступил, но Эштон схватил меня за локоть и кивнул на ступени. Он стал подниматься первым, то и дело направляя луч фонаря под ноги и помогая мне в тех местах, где ступени обвалились. Наконец мы добрались до верхней площадки. Не знаю, известно ли было моему спутнику, что ждет нас в комнате за дверью. Во всяком случае, я не стал задавать ему вопросов, пока мы карабкались вверх по ступеням. А когда мы оказались перед дверью, я ничего не успел спросить — ибо до нашего слуха донесся звук, исходивший от чего-то или кого-то прямо за входом в комнату с фонарем!

Поистине, то был дьявольский крик — низкий, подвывающий, терзающий слух, подобно скрежету напильника, переходящий то в пронзительный визг, то в рычание. Назвать его жалобным у меня не повернулся бы язык — хотя он и вправду походил на вопль смертельно мучимой души, однако вопль невообразимо отвратительный и мерзкий. Однако хоть он и не был слишком громок, он почти заглушал другой, не менее отвратительный звук: мокрое, тяжелое хлюпанье и чмоканье, словно бы в комнате ворочался кто-то огромный и неповоротливый.

Однако Эштону нельзя было отказать в мужестве. Возможно, он думал, что мощь формулы Надира защитит его от любой опасности. Как бы то ни было, но он схватился за ручки двери и налег на нее всем телом. Дверь не подалась. Я попытался оттащить его прочь, ибо некое странное чувство подсказывало мне, что то, что скрывается за дверью, не принадлежит Земле. На какое-то мгновение дверь чуть приоткрылась, и в щелку хлынула немыслимая вонь протухшей рыбы. Но и этой секунды хватило, чтобы луч фонарика высветил что-то чешуйчатое и отвратительно зеленое — это что-то явно заполняло собой всю комнату без остатка.

Тогда Эштон отшатнулся и оттолкнул меня с красноречивым жестом — уходим. Уж не знаю как, но мы сумели спуститься по предательски скользким ступеням. Внизу Эштон остановился и, хотя я принялся умолять его покинуть жуткую башню вместе со мной, с отчаянным упорством покачал головой:

— Ты — уходи, — резко бросил он. — Уже почти полночь, и формулу Надира нужно произнести здесь, в этой самой точке, ибо путь перехода необходимо навечно запечатать. За меня не беспокойся. А теперь — уходи!

Перед лицом столь одержимого упрямства мне не оставалось иного выхода, кроме как оставить его в одиночестве в нижнем зале маяка. Обратный путь я преодолел уже по колено в приливной волне, то и дело оскальзываясь и съезжая на камнях. Наконец мне удалось выбраться на обрывистый берег, где я застыл, пристально вглядываясь в силуэт башни.

Повинуясь безотчетному стремлению, я поднял мощный бинокль и направил его на верх башни, однако сумел увидеть крайне мало, несмотря на то что стены фонарной комнаты были стеклянными. Всю ее заполняла бесформенная масса, которая постоянно волновалась и вздрагивала, так и не приняв никакого более отчетливого облика.

И тут, несмотря на разделяющее нас расстояние, я услышал громкий голос Эштона: он приступил к чтению заклинания, выговаривая древние слова, не предназначенные для человеческих уст. Слова эти гулко отдавались от стен маяка, словно те служили им гигантским резонатором, и эхо их доносилось до меня даже через галечную отмель, вступая в странную многоголосую перекличку с окружающей природой, и потом долго дрожало в совершенно неподвижном воздухе.

Как только прозвучали первые страшные слова, мои глаза едва не ослепил мощнейший, кристально чистый свет, ударивший из верха башни. И в этот миг я сумел разглядеть засевшее в комнате существо. Я понял все, абсолютно все. Я понял, какова природа управлявшего мерзкой лампой существа. Мне открылась безобразная правда, стоявшая за тянущейся с языческих времен истории рода Тревалленов, присматривавших за Маяком Дарк-Пойнт, а также смысл таинственного послания и то, кто же на самом деле скрывался в подземном ходе, пробуравливавшем земли под пустошами.

В тот же миг со стороны моря ударил порыв ледяного ветра. Он нарастал и усиливался, и плащ рвался у меня с плеч. С усилием я оторвал взгляд от башни — что-то подсказало мне посмотреть вверх. А там, в самой точке зенита, прямо над Маяком Дарк-Пойнт, клубилась поглощающая звезды тьма.

В то же самое мгновение воздух вокруг меня задрожал, добавляя ураганной силы и без того яростному ветру. Все разрастающееся, неровное пятно полночной тьмы спикировало с ночного неба, а в купол маяка ударила страшная ветвистая молния.

Через разделяющее нас расстояние я расслышал, как Эштон произнес заключительные слова заклинания, и едва затихло гулкое эхо, из верха башни вырвался острый луч голубоватого света и впился в чернильный клубящийся туман. Моментальная вспышка света высветила кое-что еще, нечто, что тоже улетело в небо, барахтаясь в ядовито-зеленом коконе света — два темных силуэта, извивающиеся, переплетенные, по спирали уносящиеся в распахнутую бесконечность над ними. Разум мой отказывался принять увиденное, однако я положительно уверен, что в тот кошмарный момент я сумел разглядеть огромное осьминогоподобное существо со свисающими щупальцами — оно беспомощно задергалось, прежде чем навсегда скрыться из виду; а за ним последовала человеческая фигура — и я точно знал, что это Стивен Делмор Эштон.

Следом нахлынула тишина — и кромешная темнота. Только тут я понял, что свирепо воющий над морем ветер совершенно стих. Когда мои глаза вновь обрели способность видеть ясно, я присмотрелся и понял, что ударившая в башню зарница расколола ее пополам, и теперь от нее осталась лишь куча битого камня у самого конца мыса. Через обломки перекатывали волны прилива.

Прочитав формулу Надира, это могучее заклинание, Эштон и вправду сумел закрыть невообразимо древний путь перехода в области, лежащие за пределами наших пространства и времени. Однако полновластным ужасом этой ночи осталось для меня не то, что беднягу каким-то образом утянуло в распахнувшуюся щель между мирами, и Эштон навсегда исчез с лица земли, — нет, главным кошмаром было то, что я увидел через линзы бинокля в тот краткий миг, когда фонарь на башне высветил внутренности комнаты с нездешними механизмами, которые, как теперь точно знаю, предназначались для того, чтобы посылать луч света вверх, в неизмеримо далекие, запредельные человеческому воображению области.