Учебник выживания для неприспособленных - Гунциг Томас

— Я рукастый, — сказал Жан-Жан.

Бланш тихонько засмеялась, и Жан-Жан погладил ее по волосам.

Он был счастлив.

Так счастлив, что ему вдруг стало немного страшно.

Он вспомнил, что счастье имеет один ужасный недостаток: рано или поздно оно кончается.

Марианна выслушала план Белого и нашла его провальным и глупым, но, поскольку Серый никак не отреагировал, а Черный, облеченный новой властью, заявил, что план «суперский», она ничего не сказала.

Так что Белый сделал все, что надо было сделать, и это сработало.

После этого они отправились в путь.

Марианна злилась, Марианна не желала разговаривать, Марианну все достало, Марианне хотелось врезать по этим чертовым волчьим мордам, но при этом что-то в Марианне шалело от Белого, и это что-то, кажется, начинало брать верх над ее рассудком.

Марианна была сама не своя. Марианна чувствовала себя как «Лигомм Тач Оптимум», дерьмовое вещество, изобретенное в агропромышленных лабораториях Каргилл в Миннесоте, — эта смесь крахмала, желирующих средств и ароматизаторов в совершенстве имитировала моцареллу. Сегодня все идиоты, которые покупают замороженную пиццу или ходят в «Пицца Хат» и думают, что едят пиццу «Каса Ди Мама Кватро Фромаджи», печенную на камнях, с «аутентичным вкусом», на самом деле заглатывают изрядное количество этого «аналога», бездушного теста, имеющего к коровам не больше отношения, чем планер к носорогам.

Марианна чувствовала, что аутентичность всего, что она делала в жизни до сих пор, все ее ценности — эффективность, результативность, гибкость, конкурентоспособность, дух соревнования и культура предприятия, — сегодня исчезли, как не было их. Она становилась кем-то другим, похожим на заменитель сыра для пиццы «Лигомм Тач Оптимум»: еще пыталась быть как Марианна, говорила и двигалась как Марианна, но душа у нее была не Марианнина.

Про свою душу Марианна теперь и не знала, из какого она теста.

И это выводило ее из себя.

Если это и есть любовь, то будь она проклята, эта любовь.

Размышляя обо всем этом, пока машина катила по безымянной автостраде сквозь ночь чернее шерсти Черного, она оперлась о плечо Белого.

В ответ Белый обнял ее одной рукой.

Они сидели вдвоем на широком заднем сиденье семейного «Пежо-505» Серого. Серый вел машину, а Черный рядом с ним, расплющив нос о стекло, спал сном, по виду близким к смерти.

Марианна положила голову на колени Белому и почувствовала, что у него встает.

Это впечатляло, причиндал Белого был размером с бутылку «Дрефта», это, если кто не знает, средство для мытья посуды.

Ей захотелось у него отсосать, и она отсосала.

Белый блаженно вздохнул, и она подумала, что, наверно, сосать у нее получается хорошо.

Она это обожала.

Она ненавидела это обожать.

Как «Лигомм Тач Оптимум», она больше не знала, кто она.

Они добрались до места в ночи, расцвеченной неоновыми огнями и похожей от этого на видеоигру первых поколений. Провели несколько часов в отеле «Формула-1», где Бланш обычно останавливалась, когда ее вызывали к братьям Эйхман. В номере стояла стужа от кондиционера, чье жалобное урчание напоминало плач агонизирующего теленка. Было так холодно, что Жан-Жан остался в куртке, проклиная себя, что не захватил одежду для поездок в горы. Бланш, напротив, от холода, похоже, ничуть не страдала, она, не дрогнув, приняла душ и сидела полуголая, глядя новости по немецкому каналу. Говорили о крушении рыболовецкого судна, о затянувшемся экономическом кризисе в зоне евро, о какой-то далекой войне… Жан-Жан вслушивался, но не мог сосредоточиться и махнул рукой. Какое-то время он пытался представить себе сотни или, может быть, тысячи менеджеров, агентов, торговых представителей, аналитиков, советников, маркетологов, девелоперов и прочих, вращающихся в огромной туманности рынка, которые останавливались в этом отеле и проводили холодные одинокие ночи в мандраже от завтрашних совещаний и ненадежности преимуществ своих должностей, позволяя себе наскоро подрочить перед нарытой в Интернете порнушкой, что только и помогало хоть немного снять напряжение и облегчить накопившиеся за день отрицательные эмоции.

Дорога вымотала Жан-Жана, и он нырнул в кровать, под холодные, жесткие простыни. Вскоре Бланш, ласковая и теплая, как Гольфстрим, легла к нему под бочок.

Утром, когда он пробудился от сна без сновидений, она сидела на краю кровати, причесанная, в строгом костюме, которого он раньше на ней не видел, и перечитывала записи от руки, теснящиеся круглые буковки.

— У меня встреча с братьями Эйхман через час. Хочу быть во всеоружии, если они будут задавать вопросы.

— Хочешь, я провожу тебя туда?

— Да. Конечно. Но боюсь, ты заскучаешь, это вряд ли будет интересно.

— Наоборот. Увидеть офис братьев Эйхман, пусть даже только приемную, это все равно что заглянуть на Олимп!

Бланш улыбнулась.

— Это будет мало похоже на Олимп.

Они снова сели в машину. Бланш выглядела напряженной и сосредоточенной, и Жан-Жан, чтобы не отвлекать ее, загляделся на пейзаж, в котором, однако, не было ничего необычного: голые бетонные фасады стареньких жилых домов, приземистые здания, напоминающие коренастых тяжелоатлетов. Движение становилось все оживленнее, машины еле тащились в розовом утреннем свете. За опущенными стеклами Жан-Жан различал водителей и пассажиров, коротко стриженных мужчин, кое-как одетых женщин. Наверно, большинство ехали на работу в торговые центры или товарные склады, которые он видел вчера на пути сюда. Их обогнал шкальный автобус, он мельком увидел смеющиеся лица, играющих детей, маленькую девочку с почти белыми волосами, ковыряющую в носу, толстого мальчика с застывшим взглядом.

Жан-Жану пришло на ум выражение «человеческий материал», и его захлестнула неудержимая волна грусти.

Наконец Бланш остановилась.

— Это здесь? — немного удивился он.

— Да. Именно здесь. Ты разочарован?

— Нет. Но я такого не ожидал.

Бланш указывала ему на одно из небольших зданий, каких он видел множество по дороге. Унылое здание, единственной роскошной деталью которого была медная дощечка с надписью, сообщающей о присутствии дантиста.

— Как ты знаешь, братья Эйхман не любят лишних расходов. Здесь они родились, здесь живут и не видят никаких причин переезжать.

— А офис… все это?..

— Дело у них большое, но это не значит, что и офис должен быть большим. Иди за мной.

Бланш нажала на серебристую кнопку, рядом с которой было написано T und K Eichmann. Дверь издала электрическое жужжание. Им открыли.

Они вошли в крошечный холл, где витал стойкий запах жавелевой воды. Часть коридора загромождали детские велосипеды из разноцветного пластика. На батарее лежала целая кипа рекламных буклетов.

— Нам на четвертый этаж, — сказала Бланш.

Лестница оказалась узкая, деревянные ступеньки, отчаянно скрипевшие под ногами, были когда-то, в незапамятные, должно быть, времена, покрыты небесно-голубым линолеумом. На четвертом этаже Бланш постучала в дверь, которая почти тотчас открылась. В проеме стоял сурового вида старик.

— Здравствуй, Бланш, заходи, — сказал он по-французски.

— Я пришла с другом, — Бланш показала на Жан-Жана, державшегося позади.

Старик протянул ему руку и представился:

— Тео Эйхман.

Жан-Жана удивило, какая мягкая у него кожа, можно было подумать, что много лет руки служили ему только для того, чтобы гладить кошек.

Они вошли. Квартирка была маленькая, немного допотопной мебели там и сям: коричневый стол с блестящей в солнечном луче пластиковой столешницей, почти пустой буфет. В приоткрытую дверь Жан-Жан увидел маленькую кухоньку, обставленную из «Икеи», в мойке из нержавейки скромная посуда, казалось, ждала добрых рук.

В почти по-монашески простой гостиной сидел в кресле, обитом искусственной кожей цвета красного дерева, второй старик, явно поджидая их.