Кощег - Светлана Алексеевна Кузнецова

и влюбился король в камни и золото, никто и ничто иное мило ему не сделалось. В конце концов с ума сошел и его прибил собственный же отпрыск с придворными. А венец дальше пошел передаваться от отца к сыну. Последний своего лучшего мастера убил за одну тонюсенькую трещинку на ободе. С внутренней стороны. Да ее и не увидел бы никто и никогда, представляешь⁈ А мастер, как понимаешь, непростым был, ну и… в общем, не стало ни страны, ни рода королевского, — девчушка рассмеялась.

Злата промолчала и бровью не повела.

— Хочешь подарю? — поинтересовалась девчушка.

— Оставь, — сказала Злата, — тебе венец этот больше к лицу.

— Ага, — девчушка широко заулыбалась. — Чисто королевишна! И меня, замечу, проклятие не касается, так… щекочет чуть, — добавила она и рассмеялась весело чистым звонким голоском.

— Позволь, Двулика, нам дальше по своим делам топать, — сказал Кощег.

— Позволь-позволь, — передразнила девчушка. — Вот вечно ты влезаешь, когда не просят.

— Разве? — спросил он и посмотрел на девчушку долгим взглядом.

— А… — протянула она и рукой махнула. — Идите. Уж больно вы скучные.

И с гиканьем побежала по болотной глади, только голые пятки засверкали в лунном свете.

Лунном?

Злата поглядела вверх. Месяц мчал по небосводу на конях серых в яблоках. Гривы и хвосты полнеба закрыли, сделав сияние звезд совсем бледным. Разве могла краса такая сравниться с какими-то сокровищами мертвыми?

— Двулика более тебя не побеспокоит, — сказал Кощег. — Так… тешилась просто. Хотела бы погубить, пришла в старушечьем обличье, а девчонкой малолетней она лишь дразниться горазда.

— То-то ты испугался.

Он хмыкнул.

— Не за себя испугаться совсем не стыдно, девица.

Злата губу прикусила. Раньше Кощег обращаясь к ней звал душой-девицей, никак не просто, но вот же… перестал после ее слов будто нет у него ни души, ни совести.

— А та призрак? — спросила она, гоня прочь мысли о том, что зря его обидела. — Я признаться, думала, будто именно она…

— Нет, — Кощег покачал головой. — И личин она не имеет. Во времена войны, той давней, не одни ведь навцы воевали на стороне Кощея Бессмертного, сильнейшие колдуны и ведьмы отнюдь не людей держались. С тех пор друг друга и недолюбливают, разве лишь знахари вне войны остались.

— Вот как…

— Правила та, кого мы видели, в жарких и засушливых краях восходных. Умела пустыни в благоухающие сады превращать. Ну а когда война началась, земли свои бросила и к нам на север перебралась. Сады ее долго держались, два столетия, но позже уступили надвигавшейся пустыне. Нынче ничто о великолепии прошлого не напоминает. Разве лишь осталась жить горстка ее подданных. Скитаются по пескам на велеблудах двугорбых, позабыли и язык свой, и песни, все больше на некоем наречии кваргают, не помнят кем когда-то были.

— Грустно. Она прибыла сюда и погибла? — спросила Злата.

— Да.

— Неужто не осталось того, кто вынес бы ее с поля брани? Или не выжил никто из боевых товарищей? На Руси с давних времен заведено не бросать ни своих, ни даже ворогов.

— Ее никто и не бросал, — сказал Кощег. — Здесь она среди своих.

— Как это? — не поняла Злата. — На чужбине?

— Поскольку воевала она на стороне Кощея Бессмертного, то приняла и его земли как новую родину.

Злата рот ладонью прикрыла в замешательстве. Никак не могла взять в толк как волшебница, умевшая пустыню в сад обратить, мертвое жизнью напитать, а значит, точно злой и до крови охочей не являвшаяся, согласилась избрать сторону Кощея Бессмертного. Ну разве лишь влюбилась?

— По любви чего только ни вытворишь, — задумчиво проговорила Злата. — Недаром говорят, бабий ум короток.

Кощег аж остановился. Постоял некоторое время, посмотрел на нее, а потом громко расхохотался.

— Королевишна восточная? Влюбилась? В Кощея⁈ Ой, умора!

Злата скрестила на груди руки, голову к плечу склонив, сощурилась. Временами провожатый был просто невыносим.

— А зачем она тогда приняла сторону всякой нежити?

— И нечисти.

— И нежити, и нечисти, и чудо-юд каковым нет числа, — сказала она.

— Кощей хотел людям открыть книгу Рода, в коей написано все прошлое, настоящее и будущее. В ней весь замысел Творца понятно изложен, а эти скоты трусливые… — Кощег в ярости ударил кулаком по собственной ладони. — В общем, посчитали люди, а особливо их цари с королями, что от знания пойдет зло великое, а опосля и правяне решили также. За власть свою, мрази, перепугались. Ну ясно же: кто станет спину гнуть перед глупцом трусливым и подлым, хоть корону напяль тот, хоть дружину собери, если известно, что жизнь не одна и за гранью ее ожидает отнюдь не забвение. Нынче так лишь волхвы поступают: не боятся ни живых, ни мертвых, ни полона, ни пыток, ни гибели. А если бы не некоторые так поступали, а вообще все? Трусость, подлость, алчность, низость всякая, злоба да зависть давно издохли бы.

После слов этих пошел Кощег вперед, не оглядываясь.

— И что? Зло добро победило бы? — спросила Злата, к шагу его примериваясь и стараясь если и отставать, то не слишком сильно.

— Да, — бросил он коротко.

— Значит, прекратилась бы и жизнь сама.

— С чего бы?

— А с того, что колесо Рода от поступков людских крутится.

— Нет… не только.

— Род лишь крутанул его в первый раз, — заспорила Злата. — По идее, давно бы оно остановилось, если бы никто не подталкивал, а подталкивают его все живущие. Зло и добро вечно борются. Не всегда и поймешь, кто в белом плаще, а кто в черном. Часто случается, тот, кто прикрывался высокими словами о справедливости, и сам кровью захлебывался, и тех, кто шел по его стопам, топил нещадно, не говоря уж о врагах. Бывало, те, кто зло чинить желали, наоборот, мир и сытость приносили в дома люда простого, о котором не собирались даже задумываться. Ну? Скажешь не так?

Кощег промолчал. Ответил лишь когда Злата окликнула:

— Да… так.

— Открой Кощей книгу людям, незачем стало бы тем жить, понимаешь? Все изначально ясно, не к чему стремиться. Застыл бы мир триединый будто мушка в смоле.

Кощег нахмурился. До самой зари шли быстрым шагом и молча. Хотелось Злате думать, что непросто