Третьего не дано? - Елманов Валерий Иванович

— Да что ты?! — взвыл Семен Никитич и вскочил со своего места.

Торопливо осеняя себя крестом и бормоча на ходу: «Свят-свят…», боярин бегом припустил из моей камеры, да так шустро — впору молодому.

«Ты еще попомнишь мою цепочку», — глядя ему вслед, мстительно пообещал я и принялся вдохновенно размышлять, о чем и как подать ему мое следующее «видение».

Ближе к вечеру контуры вчерне были мною намечены, а к следующему полудню все готово окончательно. Нечто вроде нового сериала ужастиков «Сатану звали Дмитрий».

Разумеется, спасти от него могу только я, и никто больше.

Отсутствие Семена Никитича меня не смутило, тем более было чем заняться.

Здоровье Васюка на удивление быстро пошло на поправку — повреждения оказались не столь серьезными, как я опасался, — и у парня открылся зверский аппетит, а руками он не владел. Выбитые на дыбе суставы плохо слушались, потому кормить его с ложки приходилось мне.

Помнится, к вечеру я, балда, еще и порадовался отсутствию «аптекаря».

Пользуясь свободным временем, мне удалось критически переосмыслить сюжет и творчески его переработать, введя новую линию с «Некрономиконом» — чего добру пропадать, раз я про него уже упомянул.

Надежда, что уж теперь-то Семен Никитич должен меня выпустить, к ночи переросла в уверенность.

«А отомщу я ему за все потом, это от него никуда не уйдет», — пообещал я себе.

Счет, который я собирался ему предъявить впоследствии, после того как выслушал Васюка, вырос еще больше. По самым грубым прикидкам — вдвое.

Оказывается, мой гонец исхитрился попасть к царю только благодаря тому, что был сыном одного из стрельцов. Можно сказать, пролез в государевы палаты по отцовскому блату, и, если б не это обстоятельство, он так и не смог бы увидеть Годунова.

Отсюда и эта фраза про Думную келью, которая явно принадлежала Борису Федоровичу.

Вот только произнес ее царь совсем в другом контексте, сказав, что ждет меня в ней с нетерпением, а потому просит возвернуться и не совать свою голову в пекло, и велев завтра же поутру отправляться ко мне.

А вечером за Васюком пришли люди Семена Никитича…

Пытки были потом — поначалу «аптекарь» говорил с моим гонцом ласково и вкрадчиво, уверяя, что государь передумал и решил повелеть своему верному князю иное.

Однако Васюк, заподозрив неладное, заупрямился, яд брать отказался, заявив: над ним, как над ратником полка Стражи Верных, только четыре воеводы. Приказ одного из них он выполнил, а повеление другого слышал, потому пускай тот вначале сам отменит его, а уж тогда…

Слово за слово, и пряник быстренько был сменен на кнут, после чего понеслось…

Я слушал и диву давался, каким идиотом может быть человек. Еще одного такого советника близ царя, как Семен Никитич, и никаких врагов Руси не надо — сами все развалят, причем в наикратчайшие сроки.

Следующий день я ожидал с нетерпением.

Однако жизнь хитра. Когда у меня на руках появились козыри, она внезапно решила сыграть со мной в шахматы — не было «аптекаря», и все тут.

Молчуны-палачи, исправно поставлявшие нам еду и питье, словоохотливостью не страдали, отвечая на все вопросы односложно: «Не велено, княже, с тобою гово́рю вести», да и лекаря, который явился сегодня переменить повязки у Васюка, раскрутить не вышло.

Напуганный до полусмерти Семеном Никитичем костоправ наотрез отказался говорить, боязливо косясь на мрачного здоровяка, стоящего в дверях и выразительно скрестившего на груди могучие ручищи.

А когда я попытался действовать понастойчивее, то этот же здоровяк заметил:

— И с им, княже, гово́рю тебе вести не велено.

«Не иначе как «аптекарь» решает вопрос с новым кандидатом в женихи для своей дочери, — сделал я мрачный вывод. — Ну и ладно. Он мужик шустрый, так что выберет быстро. Авось завтра появится».

Но, как ни удивительно, за этим днем точно так же прошел следующий, потом еще и еще, а Годунов так ни разу и не появился, и какие меры можно предпринять, я не представлял, понятия не имея, что означает его долгое отсутствие.

Все мои попытки заявить приносящим еду, что у меня есть сведения, которые жаждет услышать боярин, и потому я очень хочу с ним увидеться, наталкивались на глухую стену.

Просвет наступил, когда лекарь объявил, что он пришел в «остатний раз». Именно в тот день палач, который, скорее всего, устал выслушивать из моих уст одно и то же требование, нехотя ответил:

— Болен боярин. А ты знай себе жди. А егда выздоровеет, не ведаю.

Буквально через пять минут его слова подтвердил и лекарь. Оглянувшись на ненадолго отвлекшегося здоровяка — кто-то из приятелей позвал его в коридор, — он сочувственно шепнул мне:

— И впрямь болен, ага. Слух есть, даже и с постели не встает. Сказывали, вовсе в беспамятство впал.

— И давно он захворал?

— А вот яко первые беглецы из-под Кром в Москву заявились, в тот же вечер и слег, ага.

— А ты к нему никак не попадешь? — спросил я.

— Ни-ни. — Он отчаянно замотал головой. — Его царевы лекари пользуют, ага. Нам… — И осекся при появлении здоровяка.

Вот это номер! Вот это я влип так влип!

Я метался по камере, злющий как собака, благо что длина цепи позволяла беспрепятственно рассекать из угла в угол.

Но больше всего злило, что я сам создал эту тупиковую ситуацию.

Собственными руками!

Тоже мне мститель выискался! Цепь ему, видите ли, не понравилась!

Наплел, блин, адских ужасов, Стивен Кинг недоделанный!

И нечего оправдываться, что был уверен в крепкой психике «аптекаря». Это ж Русь, а не Российская Федерация, и шестнадцатый, ну пусть начало семнадцатого века, что в сущности один хрен, а никак не двадцать первый, в котором в чертей верят только попы, да и то через одного.

Мало тебе было Дмитрия, который косился на твои руки?! Еще захотелось?!

Васюк, изрядно посвежевший, если не считать слабости в руках, испуганно смотрел на мое тигриное расхаживание, но помалкивал, боясь вымолвить хоть слово.

Он вообще после моих акробатических этюдов в пыточной — оказывается, парень очнулся и видел большую часть происходящего, вновь потеряв сознание лишь под самый конец, — стал смотреть на меня совершенно иначе.

Периодически в его глазах сквозило то слепое обожание, словно перед посланцем бога, с которым не больно-то поговоришь, то откровенный страх, особенно после того, как я рассказал «аптекарю» о своем последнем видении.

И, по-моему, в последнее время эти два чувства, по всей видимости, слились во что-то невообразимо целое, но донельзя запутанное.

Кем при этом он считал меня — бог весть.

— Из-за меня все, из-за меня! — периодически еле слышно бубнил он себе под нос.

Услышав это впервые, я подробно объяснил, что он тут вообще ни при чем, но он успокаивался только на время. Дважды подряд выложив подробный расклад его невиновности, на третий я сказал кратко:

— Уговоры не доходят? Тогда слушай приказ второго воеводы, ратник. Вину свою несуществующую из головы выкинуть и более о ней не помышлять.

— А ты, княже, рази после содеянного меня из ратников не того? — удивился Васюк.

— После содеянного — турнул бы, только не было ничего содеяно, потому и не того! — отрезал я.

— То славно, — заулыбался он, но тут же пригорюнился. — Какой из меня ныне ратник с такими дланями?

— Ложку ко рту подносишь?

— Так то ложку, а ратник должон саблю, — возразил он.

— Не все сразу, будет тебе и сабля, — успокоил я его. — И вообще, что за разговорчики?! Руки не работают, так бей ногами, бодай врага головой, рви глотку зубами. И запомни: это у стрельцов или немчуры всякой болезнь допустима, а ратника полка Стражи Верных от присяги освобождает только смерть.

— А… воеводу? — полюбопытствовал он.

— Для воеводы… — Я усмехнулся и отчеканил: — Даже смерть не оправдание. Можно и с небес на землю к царю на выручку спуститься, было бы желание. — И зло пнул стену сапогом — кажется, с небес смыться легче, чем отсюда.