Том 2. Нет никакой защиты - Теодор Гамильтон Старджон

Голос ее затих, она закашляла, и Тод почувствовал, как ее тело сотрясают спазматические волны боли. Какое-то время она тяжело дышала, затем стала поспешно продолжать:

— Гнев и предубеждение и глупость, храбрость, смех, любовь, музыка… все это было на борту нашего корабля и все это…. есть здесь, на Вирдисе. Наши дети — неважно, на что они похожи, Тод, неважно, как они живут и что едят, — в них есть все это. Человечество это не манера ходить и не просто цвет кожи. Это — все, что есть в нас, и все, что дали мы Солу. Это то, что в нас нашли золотистые и что нужно Виридису. Ты поймешь… Когда-нибудь ты поймешь.

— Почему Виридису?

— Из-за того, что сказал Тигви… Что сказал ты. — Она дышала с трудом. — Основы биологии… онтогенез следует за филогенезом. Человеческий зародыш — клетка, простейшее, земноводное — вся цепочка предков. Все это есть в нас, а Виридис заставляет нас развиваться в обратном направлении.

— До каких пределов?

— Грибы. Споры. Мы станем спорами, Тод. Все вместе… Альма сказала, что умрет и будет вместе с Тигви! Вот почему я сказала… что все будет в порядке. Не важно, что произошло. Мы живем в Соле, живем в Эмеральд вместе с Карлом и Мойрой, ты понимаешь? И мы все ближе друг к другу.

Тод твердо держался, стараясь не утратить рассудок.

— Но назад к спорам — зачем? И что потом?

Эйприл вздохнула. Это был бесспорно счастливый вздох.

— Потом они вернутся для жатвы, и у них будем мы, Тод, и все, чему они поклоняются: совершенство и великодушие, и стремление созидать, милосердие и доброта… Все это необходимо, — шептала она. — Споры порождают грибы, а грибы — все иные существа, а потом издалека прибывают существа. Чтобы разводить нас — нас. Тод! В любой доминирующей форме. И мы будем продолжать жить — записи старого понимания новых идей… подталкивать руку живописца, что сделает его Рембрандтом, давать чувства, что превращают пианиста в Баха… Три миллиарда дополнительных лет развития и готовность помогать всюду, где требуется помощь. На всех планетах земного типа, Тод, нас миллионы, летящие в летнем ветерке в ожидании дать…

— Дать? Что может дать сейчас Тигви, старый, сердитый и умирающий?

— Не Тигви. Этот Тигви умрет. Но Тигви живет вместе с Альмой в их детях… она же сказала, что они будут вместе!

— А я… как быть со мной? — тяжело дыша, спросил Тод. — То, что я сделал тебе…

— Да ничего ты не сделал. Ты уже живешь в Соле и Эмеральд. Живой, в полном сознании… рядом со мной…

— Ты хочешь сказать… — пробормотал Тод, — что могла бы говорить со мной из Сола?

— Я думаю, что могла бы.

Он наклонился так близко к ней, что почувствовал ее улыбку.

— Но не думаю, что стала бы, — продолжала Эйприл. — Я живу там так близко к тебе, что зачем мне разговаривать с кем-то посторонним?

Дыхание ее стало реже, и внезапно Тод испугался.

— Эйприл, не умирай.

— Я не умру, — ответила Эйприл. — Ведь Альма не умерла.

Она нежно поцеловала его и умерла.

Была длинная ночь, когда Тод, не помня себя, ломился через джунгли, ел что-то, не ощущая вкуса и голода. Затем тянулись сумерки, долгие, многомесячные, но тем не менее, мягкие, успокоительные и обещающие, что скоро они закончатся. Затем снова был поселок, словно мертвое воспоминание, и узнавать его было немного легче, чем нечто совершенно новое. Карл и Мойра были добры, понимая природу справедливости и пределы наказания, и, наконец, Тод снова ожил.

Однажды он оказался у реки, глядя на воду, занимаясь воспоминаниями, уже не боясь собственных мыслей и чувствуя нарастающее в нем удивление. Мысли его так долго были сосредоточены на том зле, что он сотворил, что трудно было найти новые пути. Прилагая немалые усилия, Тод заставлял себя размышлять о том, какие же существа могли поклоняться людям, и какими должны быть существа, чтобы люди поклонялись им столь же искренне. Все это были совершенно новые понятия, и Тод полностью погрузился в них, так что, когда из высокой травы выскользнула Эмеральд и остановилась, глядя на него, он испугался и вскрикнул.

Эсмеральд не шевельнулась. Теперь на Виридисе мало чего нужно было бояться. Все большие рептилии ушли, освободив место для людей, гуманоидов, приматов — и их детей. Тода буквально потряс собственный старый, пробужденный рефлекс. Он уставился на Эсмеральд, на ее коренастое, почти квадратное тело, сплошь покрытое серебристыми волосами, за исключением ладоней и подошв ног.

— Обезьяна! — выплюнул он это слово с интонациями Тигви и вновь испытал потрясение позора. Потом он заглянул ей в глаза, глубокие светящиеся рубиновым глаза Эйприл, и они без страха взглянули на него в ответ.

И он позволил точки зрения Эйприл вырасти и заполнить собой весь мир. Помогли красные глаза внучки, (было так мало, слишком мало красного на Виридисе). И он вспомнил Эйприл в космопорту, как они сидели в тени склада, а над их головами горело и переливалось звездами ночное небо. Мы скоро полетим туда, Тод, очень скоро. Обними же меня, обними крепче. A-а… Что он ответил. Кому нужен этот корабль?

И была еще одна Эйприл, сидящая в лунном свете и пишущая… Ее волосы, лунный свет, отражающийся от ее щеки. Затем она заметила его, повернулась, вскочила и задушила его слова поцелуем… И еще одна Эйприл, пытающаяся улыбнуться, и спящая Эйприл, и даже Эйприл рыдающая, потому что не могла найти нужное слово… Тод вспоминал, какой она была, и она жила в его воспоминаниях, а потом он понял, что она живет здесь и сейчас, в этой молчаливой девочке с серьезными красными глазами, стоящей перед ним, и сказал:

— Ну, что, драгоценная?

Девочка, не спуская с него глаз, медленно подняла свои покрытые шерсткой руки, сложила их в чашу, немного приоткрыла ее и заглянула внутрь, потом тут же закрыла чашу, чтобы сохранить покоящееся в ней сокровище, и прижала ее к груди. Потом она поглядела на него, и глаза ее были полны слез, а губы улыбались.

Тод схватил внучку и обнял нежно и строго. Обезьяна?

— Эйприл, — выдохнул он. — Обезьянка. Обезьянка.

Виридис — молодая планета, на которой живут старые (на первый взгляд) формы жизни. Потом они уходят, и планета катится вокруг своего солнца в одиночестве, но после возвращаются, вскоре — по астрономическим меркам.

Джунгли почти те же, море, саванна. Но вот жизнь…

Теперь Виридис заполняют приматы. Среди них есть травоядные с тупыми зубами и подвижные