Том 1. Вчера был понедельник - Теодор Гамильтон Старджон

Уикерхэм стоял, покачиваясь с пятки на носок, и спрятав за спину свои большие руки. Внезапно его фигура утратила свое величие, сверкнули в усмешке белые зубы. Он повернулся и ушел.

— Ему, — пробормотал Генри, — что-то показалось смешным.

— Иногда, — сказал я, — я жалею, что он нам так хорошо платит.

И мы принялись за работу. Даже если бы Уик постарался, то не смог бы выбрать более подходящий момент прервать нас. Я как раз собирался высказать Генри все, что думаю об его глупых инсинуациях насчет ребенка. Но теперь мрачная сосредоточенность Генри на работе не дала мне выпустить пар, и он копился, пока не начал причинять боль. Больше мы не сказали друг другу ни слова, хотя я, как обычно, подвез его домой.

— Виджет, — сказал я после ужина, — ты все еще говоришь всякие глупости об этой кукле?

— М-м-м… — помычала она с невинным выражением личика.

— Ты знаешь, о чем я. Мама сказала, что ты все уши прожужжала о ней.

— Я просто хочу вернуть свою куклу. Миссис Вильтон сказала маме, что всякий раз, как она хочет добиться чего-либо от своего старика, она просто говорит и говорит об этом, пока он не уступит, лишь бы она заткнулась.

— Виджет! Ты не должна подслушивать!

— Подслушивать? Папа, а ты слышал, как говорит миссис Вильтон?

Я невольно рассмеялся. Миссис Вильтон даже шептала не тише, чем на ста тридцати пяти децибеллах.

— Виджет, не меняй тему! Если бы я мог достать тебе такую куклу, то я бы сделал это. Ведь ты же знаешь.

— Конечно, папа. Но у меня была эта кукла.

— Милая, у тебя не было такой куклы. Понимаешь, просто не было. Иначе я бы помнил о ней. А я не помню.

Она открыла было рот, чтобы возразить, но я не стал ее слушать. Я знал, что последует дальше. Глаза Виджет наполнились слезами, и она бросилась на кухню, где Кэрол мыла посуду.

Я остался в комнате, чувствуя себя расстроенным, чувствуя, что сержусь и на себя, и на своего ребенка. Я попытался понять, о чем говорят на кухне, — оттуда доносился тоненький, несчастный голосок Виджет и мягкий, утешающий голос Кэрол, — но не смог разобрать ни слова. У меня было сильное искушение пойти туда и защитить себя, но я знал, что Кэрол и сама может справиться с любой ситуацией.

Казалось, прошли целые месяцы, прежде чем Кэрол появилась в гостиной.

— Дорогой, не уходи. Если тебе не хватило, ты можешь попросить добавку, — сказала она голосом, в котором слышалась бесконечная нежность.

А затем подняла на меня блестящие от слез глаза.

— Годфри, как ты можешь вести себя настолько глупо? — зло спросила она.

— А в чем дело?

— Да ты просто идиот! — сказала она, устало опускаясь на стул.

— Тебе мало, что дочь пребывает во власти опасной фантазии. Ты решил сделать еще хуже.

— Не вижу в этом ничего опасного, и не понимаю, как я сделал еще хуже, — спокойно ответил я. — А во всем остальном ты права.

— Не надо сарказма, — вздохнула Кэрол. — Он не подходит к твоему глупому лицу. О, любимый, ты правда не понимаешь, что произошло? — Она подалась вперед и сказала более мягким голосом.

— Виджет не просто спрашивает об этом кукле. Она встревожена, и это тревожит меня, но я ничего не могу с этим поделать.

— А что такого сделал я?

— Ты дал ей новый аспект ее проблеме. Сначала кукла была важной, но не чрезмерно. Но ты навалил на нее неразрешимую задачу.

— Любимая, к чему ты клонишь?

— Любимый, — передразнила она меня, — как ты думаешь, из-за чего сейчас плакал ребенок?

— Ну, наверное, она была разочарована, что ее кукла оказалась просто вымыслом.

— Ничего подобного. Она плакала, потому что потеряла что-то более важное, чем кукла. Видишь ли, любимый, пусть это странно звучит, но она доверяет тебе. Она верит тебе. Она поверила тебе и сейчас, когда ты так подробно объяснил ей, что она ошибалась насчет куклы.

— Именно этого я и хотел добиться.

— Но она знает, что не ошибалась.

— Но мысли о подобной кукле — просто вздор!

— Да, вздор. Но для нее кукла реальна. И она встревожена, потому что память об этой кукле для нее реальна. И единственным доказательством против являются твои слова. Она хочет верить им, но для этого должна отвергнуть то, что считает реальным. Это против человеческой натуры — любой нормальной человеческой натуры, — выбирать веру, если альтернативой ей являются прямые доказательства.

— A-а… а-а… Кажется, я начинаю понимать, что ты имеешь в виду. Выходит, она потеряла…

— И то, и другое. И свою куклу, и веру в тебя.

Внезапно нижняя губы Кэрол начала набухать.

— И также Мари и… и…

Я глядел на нее и вспомнил о подкравшемся, как кошка, Уи-керхэме и его удивленном вопросе: «Что-то потеряли?». Думая об этом, я почувствовал, что начинаю сходить с ума.

Все утро между мной и Генри сохранялись прохладные отношения. Я уткнул нос в работу, и он тоже. Его предположение, что моя Виджет каким-то образом заразила Кэрол, а затем и Мари, пугало меня, и, очевидно, его негодование на состояние Мари было невольно направлено на Виджет через меня. И это было неприятно.

Потом лед тронулся. Вскоре после полудня Генри первый подошел ко мне и тронул за колено.

— Давай, пойдем поедим.

— Я взял ленч с собой.

Он заколебался. Потом повернулся и вернулся на свое место. Внезапно я почувствовал себя последней скотиной.

— Постой, Генри, — окликнул я.

Обычно мы ели за рабочими местами, но когда хотели глотнуть пива, то отправлялись за угол в заведение О’Даффа. Я выключил паяльник, осциллограф и догнал его у двери.

После того, как мы обосновались в гриль-баре, Генри, громко жуя бутерброды, начал первый.

— Послушай, — сказал он, — я готов взять обратно свои слова, если ты можешь предложить им альтернативу. Это просто необходимо. Потому что все это — настоящее сумасшествие.

— Брось, Генри, — усмехнулся я, — я понимаю, почему ты стал объяснять все инфекцией. Просто это был единственный общий знаменатель. А теперь, вместо того, чтобы делать поспешные выводы, давай предположим существование еще одного.

— Давай, — сказал он и добавил: — Годфри, я так устал сходить с ума от всего этого!

— Знаю, знаю, — улыбнулся я. — Ты хороший парень, Генри, несмотря на свою внешность. Теперь начинаем соображать, когда с нашими женщинами случилось это несчастье, и где? Когда это было — в среду днем или раньше?

— Гм-м… Не знаю.