Стратегия. Русский Союз - Денисов Вадим Владимирович

— Это называется «на скандал поехал»! — захохотал я.

Ну и жук же наш шериф! Выкрал мужика из больнички!

— А что тут неправда, скажи? — невозмутимо молвил якут. — Скандал и будет, сомневаешься, что ли… Вынаем его, закололи совсем врачи парня, однако.

— Да ладно, мужики, че вы, я и сам вылезу, — засопротивлялся Гриша.

— Вылезешь, вылезешь. Пошли, мужики, люди там уже говорить, поди, начинают. Дмитрий, здесь остаешься, Минкин позже тебя сменит.

Сбоку от таверны все еще царила обрядовая сутолока, и мы незаметно просочились через «Гамбург». В большой прихожей в углу громоздились подарки молодым.

Я особо не присматривался — и так в курсе, кто что готовил, работа такая.

Вот ковер ручной работы из Церкви, вот набор крутой хрустальной посуды от Скленаржа, мягкая мебель местного производства в выделанной бизоньей коже, обувь мастеров с Дальнего Поста, механическая швейная машинка. К стене прислонен американский мотоцикл от сталкеров, крепко тюнингованный карабин — от вояк, со всеми мыслимыми обвесами, стиральная машина от Сотникова… Арсенальцы преподносят две пары дерринджеров, мужская и женская, последняя в каменьях, с этим просто. Сотников вообще запасик делает, этакий Форт-Нокс, говорит, в будущем пригодится — не нам, так потомкам. До фига чего, грузовиком увозить надо. Вот чего тут точно нет — так это путевок на медовый месяц, хотя вряд ли месяц у молодых выкроится: тут по-другому время течет. Поначалу молодые поедут в Египет, а потом в Берлин, на лесную турбазу.

От радиослужбы дарим новую сирену на корабль с сумасшедшим звуком — им китов глушить можно, — и сертификат на щенка: поверьте, это непросто, собак и кошек раздают сельхозникам и пищевикам, против мышей и лис. Одно зернохранилище в станице сколько затребовало…

Ну что, где тут места за столами? Грустно.

Ага, Кастет встал, крикнул — вижу, вижу…

Командор время для Главного Слова выбрал грамотно, выждал точный момент, когда все уже в тонусе, но еще в полном понимании.

— Прошу всех, внимание! — Эльвира встала, громко застучала вилкой по бокалу. — Слово для поздравлений молодых предоставляется Президенту Союза! Девочки… Тише.

Столы загудели.

Сотников поднялся, одернул пиджак.

— Дорогие сограждане. Друзья, родные мои. Сегодня у нас праздник. Настоящий праздник, базисный. Их всего два таких может быть: свадьба и день рождения ребенка, — в этом сама жизнь заключена, вся ее динамика и весь ее смысл. Если такие праздники есть, значит, все идет как надо! А чего мне мало налили, а… Оргвыводов хотите? — засмеялся Главный, поднимая, чтобы все видели, еле налитый фужер.

Женком метнулся, но сидящий рядом бургомистр Берлина уже исправил ошибку.

— Мы сегодня будем много говорить и вспоминать, желать и переживать, оценивать и надеяться. Но сейчас я хочу сказать вот о чем: я не переживаю! У меня нет чувства потери, что бывает, когда отдаешь любимое дитя на сторону. А Нионила… В первый раз скажу вам эту правду — тот ее памятный крик «Па-авидлу!» был первым же добрым знаком, первым светлым впечатлением памятного дня, когда я понял — у нас все получится, выдюжим, все будет хорошо!

Народ бешено заорал.

— Мы отдаем ее своему парню, гражданину анклава, знаменитому капитану, Беллинсгаузену наших дней, первопроходцу и первооткрывателю! Разве же я могу грустить!

Это же просто Первый канал в субботу вечером — супершоу!

Мураши по коже.

— И потому я вижу — опять все хорошо, и у них, и у нас всех. Да, есть тяжелые потери, но обретений больше. Их и будет больше, так должно быть, для того и упираемся. Почему хорошо? Потому что мы живем правильно: крепко, уверенно и, что самое главное, достойно, как и должна была всегда жить наша Россия! И вот мы это сделали, здесь и сейчас! И будем делать дальше, все вместе!

Сотников демонстративно отпил вина, нарочито сморщился…

— Нам не надо «Россия, вперед», нам надо «Россия — всегда!».

Камеры прицелились…

— И все-таки, родные мои, чет горько, — тихо сказал он.

Послышался рев накатывающей лавины. И по-нес-лась!

Глава 7

ГРЕХ ИЛИ НЕ ГРЕХ ЖАЛОВАТЬСЯ?

Сотников А. А., президент Русского Союза, гуляющий по Елисейским Полям

Вся эта ситуация — отринем сейчас аспекты политические — напомнила мне дикий случай из бурной производственной молодости: работал я тогда начальником небольшого ремонтного предприятия. После планерки с утра в объединении вернулся к себе, зашел в скромный, по чину кабинет, вспомнил: ограду за цехом капитального ремонта хотел ставить, людям опасно работать, тяжелая техника за зданием мотается, а у нас там холодный склад, полигон, монтажная площадка. Хвать телефон, дернул мастера — нету, вышел сам во двор, стою, думаю, прикидываю, хватит ли материала на ограждение.

Смотрю — навстречу дефилирует печально известный у нас Вертибутылкин, так его назову, лень вспоминать. Рабочий класс, под сорок годков. Засаленные серые штаны пузырем, куртка-спецуха на трех сопливых пуговицах, немыслимая вязаная шапочка, типичный образ ханыжной кадровой прорехи тех лет — и хрен его уволишь, профсоюзы горой (было время), еще перестройка не остыла, слово «предприниматель» только входило в привычный словарь.

Я же молодой еще, статуса не маю, понятий производственной иерархии нет, готов все делать сам, на всех фронтах: нет мастера — ничего, мы и сами скомандуем. Махнул субъекту рукой:

— Иди сюда.

— Че звал, начальник? Я с обеда иду, не успел из-за срочного задания. Что я, пообедать права не имею? — Все у него отработано, на все слова подобраны.

Что ж. Кого имеем, тем и работаем.

— Так… Дуй за цех капремонта, там штабель с трубами на три четверти. Посчитай плети, запиши и принеси мне. Не торопись только, хорошо посчитай, все понял?

— А то! Сделаем, Александрович, в лучшем виде! — Работник был чрезвычайно рад, слаще только груши околачивать, так до конца дня волохаться можно.

Пошел он, спина горочкой, ноги веником, и скрылся за углом «капиталки». И пропал.

Насовсем! Понимаете, ушел рабочий во время трудового дня трубы считать — и пропал с концами. Подождали мы, поискали, оформили все документы — долгая бодяга — и уволили к лешему.

Вертибутылкин пришел через год. Год трубы считал, стервец!

Заходит ко мне в кабинет, смиренный такой, иголки обломаны, глаза грустные.

— Начальник, прими на работу, а…

— Сколько труб в штабеле, Сява?

— Не успел я тогда… Дружок подкатил, говорит, что ты тут паришься, перестройка-хренойка, частная собственность, перспективы, а тут из тебя сатрапы масло жмут… Ну, мы вмазали по файфоку белинского, я за ним и пошел.

— За перспективами?

Принял, кстати.

Когда я гляжу на президентшу франков, мне вспоминаются слова из песни Олега Митяева: «И женщина французская, серьезна и мила, спешит сквозь утро тусклое: должно быть, проспала».

Со времени моего последнего визита сюда малышка Сильва Каз похудела еще больше — дальше уже нельзя, дальше начинаются вообще сухостойные ведьмы. Знаменитой серой водолазки, стопятьсот раз перетертой на ниточки в женских и мужских сплетнях, уже нет, но одежда все та же — неброский casual, но не английский, спаси боже.

Умные внимательные глаза выглядят устало: явно недосыпает баба. Не отдыхает совсем. И постоянного мужика, поди, нет. Тяжело в этом мире женщине, тем более женщине во власти. Любой Президент, уже в силу своей должности, априори одинок, даже если у него сорок друзей. Если же у тебя нет второй половинки, то вообще завал, спасение лишь в шизофрении — все не одному париться.

Справа от нее за столом совещательной комнаты сидит вальяжная сеструха, Лилиан Легург, управхоз, так сказать, — на лице ни тени усталости, вся здоровьем пышет (когда-то в ходу было хорошее такое слово «дородная»), да и одета она поярче. Зашибись они с мужем устроились: калорийно и никакой прямой ответственности, все на Сильве. Муж Лилиан — обманчиво туповатого вида мужичок Арно Легург, капитан национальной гвардии — окопался на стуле рядом с пышной супругой.