Молот Люцифера - Нивен Ларри

— Слишком большой, — сказала Маурин. — Слишком много людей. А пищи слишком мало, — ей показалось, что сухой в обращении, забывший улыбку мужчина, сидящий на спальном мешке, ей незнаком. Он не тот, что рассказывал о Галактических империях. Он не спрашивал, зачем она пришла сюда. Это не был мужчина с которым она спала. Она не знала, кто это, сидящий перед ней. Он несколько походил на Джорджа. Вид у него был уверенный. Свою винтовку он прислонил к столбу — так, чтобы она была под рукой. По бокам карманов его куртки были нашиты петельки — для патронов.

Во всем этом мире сейчас два человека, с которыми я спала — и оба они чужие. И Джордж, если честно, не в счет. То, что тобою сделано в пятнадцать лет — не в счет. Торопливое, яростное совокупление на склоне холма, не очень далеко отсюда, и оба мы были так напуганы происшедшим, что вслух — ни он, ни я — никогда не говорили об этом. И потом мы бывали вместе, но вели себя так, будто того, первого раза, никогда не было. Это не в счет.

Джордж, этот мужчина, этот незнакомый чужак. Оба чужие. Остальные умерли. Джонни Бейкер наверняка мертв. Мой бывший муж — тоже. И… Перечень был не слишком велик. Люди, которых она любила — в течении года, в течении недели… Даже в течении одной единственной ночи. Их было немного, и все они во время Падения Молота должны были находится в Вашингтоне. Все они умерли.

Некоторые люди тверды в испытаниях. Сильны в критической ситуации. Таков Гарви Рэнделл. Я думала, что и я такая. Теперь я знаю себя лучше.

— Гарви, я боюсь. — (Зачем я это сказала?)

Она ожидала, что он скажет что-нибудь успокаивающее. Что-нибудь утешительное — так поступил бы Джордж. Пусть эти слова были бы ложью, но…

Но Маурин никак не ожидала взрыва истерического хохота. Гарви Рэнделл захлебывался, всхлипывал, смеялся как сумасшедший.

— Вы боитесь! — он задохнулся. — Господи Боже в небесах, вы же не видели ничего, от чего бы вам следовало быть испуганной! — Он уже кричал — кричал на нее: — Вы знаете, что творится за пределами этого вашего замкнутого мирка?! Вы не можете этого знать! Вы не были там, вы все время оставались на равнине! — Было видно, что Гарви старается овладеть собой. Маурин изумленно наблюдала, как он постепенно осилил себя, снова стал сух и спокоен. Смех умолк. И чужак уже снова сидел, будто и не сдвигался с места. Трудно поверить. — Извините, — сказал он. Традиционное, расхожее слово, но сказано оно было отнюдь не небрежно. Сказано было так, будто Гарви искренне просил прощения.

Маурин уставилась на него в ужасе:

— Вы — тоже? Все это только наигранное? Все это мужское хладнокровие, это…

— А чего вы ждали? — спросил Гарви. — Что еще остается мне? И я на самом деле прошу у вас прощения. Эта моя слабость, которую я себе позволил, еще не означает…

— Все хорошо.

— Нет, не все хорошо, — сказал Гарви. — Единственный, черт возьми, шанс, который у нас есть, который есть у нас всех, состоит в том, что мы будем продолжать действовать рационально. И когда один из нас ломается, это означает, что остальным придется тяжелее. Вот за что я прошу извинить меня. Такое находит на меня слишком редко. Но находит, увы! Я научился переживать эти приступы. Но мне не следовало позволять вам видеть это. Вам от этого легче не станет…

— Но это необходимо, — сказала Маурин. — Иногда вам необходимо… необходимо высказать кому-нибудь то, что у вас на душе, — она молча посидела мгновение, слушая шум дождя и ветра и раскаты грома, перекатывающиеся в горах. — Давайте мы… Это будет как обмен, что-ли, — сказала Маурин. — Вы откровенно высказались мне, я буду откровенна с вами.

— Умно ли это? — спросил Гарви. — Видите ли, в последнее время мне постоянно вспоминается как мы встретились здесь, на этом гребне.

— Я тоже не могу забыть этого, — голос Маурин был тих и тонок. Ей показалось, что она сейчас сделает движение, чтобы встать, и она быстро продолжила: — Не знаю, что теперь делать. Пока не знаю.

Гарви сидел неподвижно, так, что теперь Маурин уже не была уверена, что он хотел встать. — Скажите мне, — попросил он.

— Нет, — она не могла как следует разглядеть его лицо. Мешала покрывшая щеки щетина, да и в укрытии было не слишком светло. Иногда вспыхнувшая поблизости молния заливала все кругом ярким светом — зеленым и жутким (в зеленый цвет было окрашено пластиковое полотнище). Но вспышка лишь ослепляла и длилась она лишь мгновение. И Маурин не могла разглядеть выражение лица Гарви. — Не могу, — сказала она. — Это приводит меня в ужас, но если высказать словами, получится тривиально.

— А если попробовать?

— Они надеются, — сказала Маурин. — Они приходят к нам в дом, или я прихожу в их дома, и они верят, что мы можем спасти их. Это я-то могу их спасти. Некоторые сошли с ума. Там в городе есть мальчик, младший сын мэра Зейца. Ему пятнадцать лет. Он голый бродил под дождем, пока его мать не увела его. Есть еще пять женщин, чьи мужья никогда не вернутся с охоты. И старики, и дети, и горожане — и все они ожидают, что мы сотворим чудо… Гарви, я не умею творить чудеса. Но я должна продолжать делать вид, будто могу сотворить для них чудо.

Она чуть не рассказала ему и остальное: о сестре Шарлотте, сидящей в одиночку в своей комнате и глядящей в стену пустыми глазами. Но она оживает и кричит, когда не видит своих детей. О Джине, негритянке из почтовой конторы: она сломала ногу и лежала в канаве, пока ко-то не нашел ее, а потом она умерла от газовой гангрены, и никто не мог помочь ей. О троих детях, заболевших брюшным тифом, которых не смогли спасти. О других, сошедших с ума. Казалось, рассказ о них не мог бы быть тривиальным. Это все действительно было. Но рассказ об этом прозвучал бы тривиально. Какой ужас. — Я не могу больше подавать людям лживые надежды, — сказала она наконец.

— Но должны, — сказал Гарви. — В этом теперешнем мире дать людям надежду — ничего более важного не существует.

— Почему?

Гарви недоуменно развел руками:

— Потому, что это так. Потому, что нас осталось так мало.

— Если жизнь не считалась главным прежде, почему она должна считаться таковым теперь?

— Потому, что это так.

— Нет. Какая разница между бессмысленным существованием в Вашингтоне и бессмысленным существованием здесь? И то и другое не имеет ни малейшего значения.

— Имеет значение для окружающих. Для тех, кто ждет от вас чуда.

— Я не умею творить чудес. Почему, если другие люди зависят от тебя, полагаются на тебя, — то это важно? Почему вдруг моя жизнь приобретает ценность?

— Иногда только это и является важным, — очень серьезно ответил Гарви. — И тогда вы обнаружите, что существует нечто большее. Гораздо большее. Но сперва — делайте свое дело, дело, за которое по настоящему вы еще не брались. Это забота о тех, кто окружает вас. И тогда через какое-то время вы поймете, как это важно — жизнь. — Он печально улыбнулся. — Я-то это знаю, Маурин.

— Так расскажите мне.

— Вы действительно хотите это услышать?

— Не знаю. Да. Да, хочу.

— Хорошо. — Он рассказал ей все. Она слушала: о его приготовлениях на случай Падения Молота; о его ссоре с Лореттой; о своих угрызениях совести, чувстве вины за то мимолетное, что произошло у него с Маурин — не потому, что он переспал с ней, а потому, что впоследствии думал о ней и сравнивал со своей женой; и как из-за этого его отношение к Лоретте изменилось.

Он продолжал рассказывать, она слушала, хотя на самом деле и не все понимала.

— И вот, наконец, мы здесь, — сказал Гарви. — В безопасности. Маурин, вы не знаете этого ощущения: знать, действительно знать, что проживете хотя бы еще один час. Что целый час, наверное, ты не увидишь любимого человека — растерзанного и изломанного, словно это был не человек, а никому не нужная тряпичная кукла. Я не хочу — на самом деле не хочу, чтобы вы узнали подобное. Но вы должны хорошо понять: дело, которым занят ваш отец, то, что он делает в этой долине — самое важное дело на свете. Оно — бесценно; чтобы не дать этому делу загаснуть, следует заплатить любую цену. И бесценно знать… знать, что у кого-то, где-то появилась надежда. Что кто-то, может быть, почувствует, что он спасен.