Андрей Гребенщиков - Сумрак в конце туннеля

Луч фонаря выхватил в узком проеме глубокого ящика ворох истлевшей бумаги. Что там? Скучные бесплатные газеты, надоедливые рекламные флаеры, счета, неизменно вызывавшие удивленное цоканье у родителей и сдержанный, тихий матерок деда? Я не стал заглядывать, ведь карты с несметными пиратскими сокровищами, иероглифы пришельцев и записки великих волшебников, сокрытые в безымянном тайнике предназначались не мне, а рыжеволосому смешному мальчишке, вечно 10 лет от роду…

Я извлек из заплечного мешка два полных рожка от Калашникова. «Вольно, бойцы, ваш железный командир уснул навеки… Может, еще сослужите службу более удачливому сталкеру». В ответ драгоценные патроны гулко стукнулись о жестяную крышку верхнего ящика. Посчастливится ли кому-нибудь найти их? Надеюсь. При других обстоятельствах они могли спасти мне жизнь. Может, кому-то повезет больше — я бы очень этого хотел.

Теперь наручные часы — очень старые, времен Великой Отечественной, наградные… оберег, талисман, напоминание… Они остановились много лет назад, замерев на вечных двадцати минутах восьмого. Время смерти близкого человека, единственного близкого в сошедшем с ума мире. «Найдите себе нового хозяина. Защищайте его, как пятнадцать лет защищали меня. А со мной вам нельзя — мое время будет иным…»

И еще один, последний подарок. Извлеченный из кобуры ТТ приятной, уверенной тяжестью давил на ладонь. «Жаль, мой друг, что ты бесполезен против уродов». Я вынул обойму, отсчитал из нее пять патронов и аккуратной горочкой выложил у автоматных рожков. Кто знает, может, и они на что сгодятся?.. Пистолет с одной оставшейся пулей вернулся в кобуру. «Зато для людей ты в самый раз».

Предстояло пройти еще один пролет. Четырнадцать ступеней.

Первая — на ней я когда-то затянулся сигаретой и бросил на целых восемь лет.

Вторая — сколотая, спасибо тебе за ушиб и целую неделю незапланированных каникул.

Третья — до нее я допрыгивал в четыре года.

Четвертая, пятая, шестая — вы всегда так быстро проносились мимо.

Седьмая — счастливая, пусть это останется со мной.

Восьмая — особенная, чуть больше остальных.

Девятая — перепрыгнуть — на ней нашли умершую соседку, бабу Варю. Жаль, но сейчас перепрыгнуть не получится…

Десятая — пора! — достаю связку ключей.

Одиннадцатая — вот четырехгранный ключ от безымянного волшебного ящика.

Двенадцатая — а вот «таблетка» домофона.

Тринадцатая — крошечный полуцилиндрический ключик — от нижнего замка.

Четырнадцатая — плоская пластина со множеством насечек и бугорков — от верхнего. Отец очень гордился этим замком — «финский, сто степеней защиты, невозможность взлома и подбора отмычки»…

На моей памяти «сейфовым» ключом не пользовались ни разу — в квартире всегда оставался кто-то из многочисленного семейства. Не понадобится он и сейчас…

Когда-то очень-очень давно рыжий смешной мальчишка уговорил своего деда прокатиться до новой станции метро. Мама отпустила их только на час, потому что потом все сядут за праздничный стол, и непоседливая кудряшка-сестренка будет пытаться, наконец, задуть все три свечки на кремовом торте…

Слез больше нет… высохли, выжжены радиацией, выплаканы с кровью…

Маленький ключ легко и привычно юркнул в отверстие замка. Сердце остановилось. Поворот, глухой щелчок. Дверь протяжно скрипнула и, не спеша, очень-очень осторожно открылась.

Я был дома.

Ник Львовский

Искупление

Страх навалился не сразу. Он проникал в человека мелкими порциями. С профессионализмом настоящего садиста заползал под кожу, словно инъекция, досылаемая из пятикубового шприца неумелой медсестрой. Ускоряя сердцебиение. Разгоняя мысли в разные стороны. Доводя бардак в голове до масштабов настоящей разрухи.

Нет, Баламут не стыдился просто бояться. Он здраво подходил к данному вопросу и всегда считал, что бесстрашием страдают либо безумные фанатики, которым вбили в голову всякую чушь, либо умалишенные от рождения, которым, собственно, едино, где они, и что с ними в любой момент их жизни происходит. Кстати, грани между этими двумя категориями Баламут не проводил, потому как в его понимании ее попросту не существовало.

Уже трижды успел проклясть себя за свою же тупость, приведшую его в этот туннель. В одиночку. Непослушными руками передернул затвор и тут же услышал громкое «дзинь!!!».

— Твою мать! — скрипнул он от злости зубами: с перепугу забыл, что автомат и так у же был приведен в боевой режим, и теперь в темноту улетел патрон. А с ним у него стало ровно на девять граммов меньше шансов выжить.

Шарить по пыльному полу Баламут не решился, дабы не отвлекаться — внимание его целиком и полностью было прикованно к тому, что творилось впереди. Правда там, во мраке, ничего пока и не происходило. Но Баламут чувствовал, что тишина временная. Ему казалось, что уведи он хотя бы на миг свой взгляд куда-нибудь в сторону, и все — ему конец. Оттуда обязательно вырвется нечто, сожравшее уже не одного жителя станции, находившейся рядом с конечной целью его пути. Одним из отстойников Московского метрополитена, находившимся в тупике возле станции Орехово.

«Да как они вообще выжили на этой Богом забытой станции? — Баламут вспомнил тех бедолаг, их посеревшие лица, и по спине снова пробежался неприятный холодок. — Пора завязывать с такой работой — нервы ни к черту».

Мышцы ног противно подрагивали, когда он делал еще один шаг. Даже не шаг. Так — полшажочка. Но с каким трудом он дался! Тело отказывало в повиновении. Оно взывало к здравому рассудку хозяина, молило, не мешкая ни секунды, повернуть назад.

«А может, ну его на фиг?» — но тут Баламут вспомнил бешеные глаза Бурого и моментально откинул эту мысль, как совсем уж непригодную для использования. За этой гнидой такие люди стоят, что где хошь найдут. Из-под земли достанут, чтобы потом в нее же и закопать.

Подозрительный шорох, раздавшийся где-то впереди, немедля прогнал все прочие мысли, заставив снова сконцентрироваться на главном. Баламут остановился и прислушался. Ничего. Показалось? Нет — звук повторился. Луч фонаря, прикрепленного к цевью, резко переместил вправо. И тут же назад — подальше от греха.

В небольшом тупичке приютилась, словно прячась от стороннего взгляда, часть состава. Ряд вагонов, терявшийся во мраке. Разглядеть, сколько именно, не помог бы даже фонарик. Но Баламут и не думал туда с ним вот так запросто соваться. Это все равно, что себе мишень на лоб приклеить и руки вверх поднять.

А ведь в крайнем от выхода вагоне явно что-то происходило. Какая-то возня, стоны, шепот. И снова стон. Женский. Или детский. Надо было проверить. И хотя ноги не слушались своего хозяина, мозги отдали решительный приказ к действию. Чтобы и дальше не отсвечивать фонариком, Баламут достал из подсумка палочку ХИС [2]. Надломил и, высунувшись из укрытия, бросил в сторону вагона. И пока маячок еще лишь вычерчивал в воздухе свои причудливые кульбиты, Баламут, петляя, словно заяц, ринулся в том же направлении.

Но пробежал всего ничего. Хлопки выстрелов — весьма весомый аргумент, чтобы не геройствовать. А уж когда шальная пуля высекает искру из рельса в сантиметре от твоей ноги…

«Он что в темноте видит?»

Пашка, упав на пол, тут же откатился в сторону и замер, пытаясь что-либо разглядеть. Куда там! Лишь слабое свечение палочки, упавшей неподалеку, а дальше — тьма кромешная. К подобной, сколько ни старайся, глаз не привыкнет. Радовало лишь то, что и противник, скорее всего тоже «слеп».

«Хотя, — Баламут вспомнил пулю, — у этого типа и прибор ночного видения может быть… Нет, будь так, он бы меня уже сейчас в расход пустил. Лежу тут, ничем не прикрытый. Хоть бы кочка какая…»

И все же, отползти подальше он не решился, чтобы не демаскировать себя. Опять же, звуки привлекут внимание. Враг тоже затаился и выжидал.

«Вот с… — сквозь зубы прошипел Баламут. — А, была не была».

— У меня граната! — заорал он, перекатываясь вправо. Вовремя. Несколько пуль просвистели мимо цели. — Хоть раз еще шмальнешь — разнесу вагон на запчасти! — снова откат в сторону и выжидание. — Считать до трех не буду! — зачем-то добавил Баламут. И тело опять пришло в движение. — Погодь, твоя взяла! — донеслось из мрака. — Нас здесь только двое. Жена рожает.

— А чего тебя сюда занесло-то с бабой на сносях? — поинтересовался Баламут, скорее для поддержания разговора. Ответ он и так знал.

— Так от тебя ж и удирали. Надеялся, что сюда ты не попрешься.

— Ну-ну… Слышь, ты из вагончика-то выйди, поговорим. Или дальше будешь за женскую юбку прятаться? — Баламут уже давно укрылся за стену, отведя автомат с фонариком слегка в сторону. Он здраво рассудил, что если противник и выстрелит, то уж точно не в него.

В ответ до него донеслись не такие уж тихие препирательства мужа и жены. Скорее всего, она его не пускала, а он пытался ее переубедить. Затем все стихло.