Эми Тинтера - Рибут. Дилогия (ЛП)

Я кивнула, но не двинулась с места. Вот бы остаться с ним в этой постели на весь день, на всю ночь, на всю неделю! Забыть про дочь Леба, забыть о мифической резервации и обо всем, кроме его рук и улыбки.

И вдруг я увидела, что его трясет. Отдернув от меня пальцы, он откатился в сторону, сел и свесил ноги с кровати. Затем украдкой взглянул на дрожащие руки и потянулся за одеждой.

От ужаса я чуть не задохнулась и уткнулась лицом в подушку, боясь закричать.

– Может быть, у меня найдется футболка поменьше, – проговорил Каллум, вскакивая и подходя к шкафу. – Из тех, что я носил года в четыре.

Я прыснула, не отрывая лица от подушки; потом села и постаралась придать лицу спокойное выражение. Но паника застряла в груди – настойчивая, глумливая.

– Хотя бы в семь, – возразила я. – Не такая уж я маленькая.

– Вот, – сказал он и бросил мне голубую рубашку. – Тоже великовата, но можно завязать узлом.

Он пошел переодеваться, а я натянула свои штаны и его рубашку, которая доходила мне до середины бедер. Я попробовала сделать узел, но бросила это дело и затолкала ее в брюки. Взяла со стула черную фуфайку, которую он вынул специально для меня, и улыбнулась, приложив к лицу мягкую ткань.

Вернулся Каллум и положил в сумку фоторамку, маленькую камеру и смену одежды.

– Можно проверить, не осталось ли у родителей еды, но я сильно сомневаюсь в этом, – проговорил он, застегнув сумку на молнию и забросив ее за спину.

В кухне было голо, если не считать нескольких забытых надколотых тарелок. Каллум пожал плечами и протянул мне руку:

– Готова?

«Конечно нет».

– Готова, – ответила я.

Потом еще раз обвела взглядом комнату, и мы вышли сначала в коридор, потом в гостиную. До самого выхода Каллум старался не смотреть вокруг и, даже открывая мне дверь, глядел в пол. По сравнению с прошлым вечером температура упала на несколько градусов, и холод пробирал до костей. Даже Каллум зябко поежился.

– До перехода сделаем небольшую остановку, – заявил он, указав на соседний дом. – Я должен выяснить, где моя семья.

– И как ты себе это представляешь? Заглянем и спросим?

– Ну да, – ответил он и потянул меня за руку в обход дома. Не успела я ничего сказать, как он уже постучал в окно.

Занавески разошлись, и за стеклом показался мальчик ненамного младше нас. Увидев, кто перед ним, он издал вопль и поспешно задернул шторы.

– Эдуардо! – крикнул Каллум. – Мне нужно только узнать, куда подевались мои родители и Дэвид!

Эдуардо выглянул снова, прижался лбом к стеклу и расширил глаза.

– Каллум?!

– Да.

– Дело плохо?

Вопрос мог означать что угодно, но Каллум кивнул.

– Да. Дело плохо.

Эдуардо в ужасе моргнул, стекло запотело от его дыхания.

– Ты сбежал?

– Да. Ты знаешь, куда подались мои?

– Мама сказала, что в Высотки.

– Спасибо, – отозвался Каллум и сделал шаг назад.

– Погоди, – сказал Эдуардо, поднимая раму. Каллум отступил еще немного. – Какой у тебя номер?

– Двадцать два, – вскинул запястье Каллум.

– Клево! – пискнул Эдуардо.

Я рассмеялась, и Каллум послал мне улыбку.

– А это кто? – спросил Эдуардо.

– Рен. Сто семьдесят восемь. Не называй ее клевой.

– Сто семьдесят восемь! – излишне громко воскликнул мальчишка. – Во имя Техаса!

– Спасибо, – снова сказал Каллум и потянул меня в сторону. Мы собрались уйти.

– Стойте, стойте! – позвал Эдуардо. Мы обернулись, и он нервно закусил губу. – Когда ты умер, моя мама спросила, чего бы я хотел, если бы заболел.

– А чего бы ты хотел? – повторил Каллум.

– Ну, ты понял. Чтобы она знала наверняка. – Он изобразил из пальца пистолет и приставил к виску.

Я слышала об этом. Моего мнения на сей счет никто не спрашивал, и я не знала, что сказать. Такое же выражение появилось на лице у Каллума. Он вопросительно посмотрел на меня.

– Нет, – сказала я.

Эдуардо уставился на Каллума в ожидании подтверждения, и я на мучительно долгую секунду подумала, что он не согласится.

– Нет, – наконец произнес Каллум. – Рискни стать рибутом.

– Ты говоришь так, потому что у тебя мозги потекли? – спросил Эдуардо.

– Может быть. – Каллум весело затряс головой, и мальчишка оскалился в улыбке.

Я потрясенно взглянула на Каллума, когда он рассмеялся и отвернулся. В жизни не видела столь дружеской беседы между человеком и рибутом.

– Ты знаешь, где находятся Высотки? – осведомился он, приобняв меня за плечи.

– До главной площади, наверное, дойдем. – Я оглянулась на запертое окно Эдуардо. – Вы дружили?

– Да.

– Он нас не очень-то испугался.

– Большинство детей больше боятся Перезагрузки, чем самих рибутов.

– Пожалуй, и правильно.

Мы двинулись по задворкам и дальше шли молча. С каждым шагом мой страх усиливался, и перед мысленным взором начали проступать знакомые картины трущоб.

Дойдя до стены, я остановилась. Кто-то красиво расписал ее, изобразив играющих детей и взрослых, бегущих в лучах солнца. Мне захотелось удавить художника.

Офицеров с этой стороны не было. Кому придет в голову пробираться в трущобы?

– Я боюсь. – Признание вырвалось у меня помимо моей воли.

Каллум взглянул на стену.

– Возвращаться?

– Да.

– Может быть, там лучше, чем тебе помнится.

Я выпрямилась во весь свой маленький рост и сделала глубокий вдох. Выбора не было. Придется идти.

– Дай мне сначала проверить, – сказала я.

Взобравшись наверх, я осмотрелась и не увидела ничего, кроме травы, пока не взглянула налево и не заметила офицера, стоявшего в нескольких футах от стены.

– Тихо, – шепнула я Каллуму и спрыгнула с мягким стуком.

Офицер повернулся. Каллум приземлился рядом со мной, и мы побежали. Вокруг царила тишина. Офицер либо был мятежником, либо решил не суетиться из-за пары полоумных детишек, прокравшихся из рико в трущобы.

Все казалось знакомым. Вдалеке находился центр трущоб, справа – больница, слева – кварталы лачуг.

Пахло смертью. Чистый воздух рико исчез, от аромата цветов осталось одно воспоминание.

Я ощутила себя дома. Мы были в худшем районе трущоб, где когда-то жила моя семья; прищурив глаза, я узнала большое здание, набитое крошечными квартирками.

«Ты хочешь нас убить?»

Споткнувшись обо что-то, я шмякнулась носом в грязь, ахнула и выбросила из головы родительские образы.

– Рен, – произнес Каллум, опустившись на колени рядом.

Мое дыхание вырывалось короткими толчками, как у человека. Я тоже встала на колени и уперлась руками в бедра.

Зачем я согласилась сюда идти? Зачем так надругалась над собой?

Каллум подхватил меня и понес на руках. Я зарылась лицом ему в грудь и попыталась дышать пореже, но тело все равно сотрясала дрожь.

Сразу за зданием больницы он быстро свернул и бережно усадил меня. Я подтянула ноги к груди. Он присел на корточки и чуть взъерошил мне волосы.

– Не хочу здесь находиться, – прошептала я, уткнувшись лицом в колени. Мне было стыдно.

– Я понимаю. – Он продолжал гладить меня по волосам, и это успокаивало. Дыхание постепенно замедлилось, а после прошла и дрожь.

– Вспомни что-нибудь светлое и расскажи, – предложил Каллум.

– Такого нет.

– Должно же быть хоть что-нибудь.

– Если и есть, я не помню.

– А ты подумай.

Это казалось напрасным трудом, но я закрыла глаза и попробовала. Мне не вспомнилось ничего, кроме криков и выстрелов.

– Мама сказала, что я похожа на мартышку, – проговорила я наконец.

Он непонимающе посмотрел на меня:

– Прошу прощения?

– Она сказала, что я похожа на мартышку, когда сутулюсь, и что у меня милое личико, которое не нужно прятать.

– Личико и правда милое, – чуть улыбнулся он.

– Ну и вот – наверное, это и есть светлое. Во всяком случае, с души не воротит.

– Какая она была? – спросил Каллум.

– Не знаю. Помню только урывками.

– Теперь уже больше?

– Да.

– Может быть, это значит, что ты скучаешь по ней?

– Может быть, это значит, что у меня жалкое подсознание?

Он рассмеялся и нежно поцеловал меня в лоб.

– Тебе не хватает родителей, – сказала я. Это был не вопрос.

– Да. – Он чуть ли не устыдился.

– Тогда пойдем их поищем, – вздохнула я и медленно встала. – Скоро мне надо быть на Гваделупа-стрит и высматривать челноки. Адина выйдет на ночное задание.

– Ты хорошо себя чувствуешь? Можем еще отдохнуть.

– Мы весь день отдыхали.

– Ну, не только, – возразил он с лукавой улыбкой, от которой я покраснела.

Он обнял меня за талию и поцеловал. Да, это верно – значительную часть дня мы больше целовались, чем спали.

– Спасибо, – произнес Каллум, отпустив меня. – За то, что пошла со мной и не зудела, когда я захотел повидать родителей.